«Что я делаю? Действительно собираюсь позвать на помощь и разрушить все то, чего добился таким трудом? Есть ли у меня другой выбор? Может, вернуться, поговорить с Келли?»
Я ухватился за эту мысль, сколь бы безумной и ужасающей она ни казалась. Он (Келли или нечто на него похожее) ведь не напал на меня, не причинил вреда…
Не успел!
Возможно, так. А возможно, и нет.
Лампа дрожала в вытянутой руке. Я побрел вниз по улочке, словно крестьянин, напавший на след вора, не понимая, что куда-то иду, как доктор фон Хайек, брякающий туфлей по полу кабинета, но не замечающий этого. Вновь и вновь я возвращался мыслями в лабораторию, видел неподвижное угловатое лицо Келли, видел кровь на…
Холод отрезвил: я застучал зубами, опустил лампу и с удивлением обнаружил себя в самом конце Золотой улочки, в пяти шагах от последнего фонаря. Брусчатка упиралась в крепостную стену и сворачивала направо, в живой белесый туман. Из хмари проступали очертания одноэтажного домика с перекошенными оконными проемами. Хищным провалом чернела дверь.
Постояльцы Золотой улочки шептались о призрачном доме, описывая его как белое зловещее здание, но я сразу понял, почему так вышло. Белой — цвета скисшего молока — была сама мгла, а скрывающийся в ней дом имел оттенок угольного нагара. И мало кто подбирался так близко к этому жуткому миражу, проступающему во время тумана.
Я попятился, развернулся, едва не разбив лампу о стену, и поспешил прочь. Меня позвали, сухо и настойчиво, но зачем слушать ветер, зачем думать, что видел в окне зыбкую бугристую фигуру…
Возвращение в лабораторию уже не казалось таким пугающим.
Келли еще там? Он ли? Что — реальность, а что — агония разума?
Келли сидел за столом, но не зловещим идолом с живыми глазами, а поломанной куклой. Я не ощутил прежней угрозы, она выветрилась вместе с козлиной вонью.
Кровопийца ушел.
Кровопийца.
Прежде чем отпереть дверь и войти в лабораторию, я какое-то время прислушивался. Напротив двери темнела арка винного погребка, опустошенного Келли. Но после спиритуалистического сеанса с волшебным камнем, который вознес мою репутацию до пражских небес, дела пошли в гору — я был уверен, что найду бочонок отличного вина из Малых Карпат или парочку оплетенных соломой тосканских фьяско. Припомнив отвратные выходки пьяного Келли, я поборол искушение заглянуть в погреб.
Поворачивая ключ, подумал: если зайду — пути назад не будет.
Маска, которая недавно была лицом моего компаньона, сказала: «Ты привыкнешь».
К чему?
В помещении стало заметно теплее. Меня еще колотило после уличного холода, но мышцы радовались долгожданному комфорту. Пока я в сомнамбулическом состоянии брел по прямой излучине Золотой улочки, а потом бежал прочь от покрытого белым туманом дома-призрака, Келли покидал кресло. Об этом говорил глобус, который вернули на стол. Я отметил наведенный на столешнице порядок: спрятанный в ларчик черный кристалл, листы пергамента и книги в стопках, выстроенные в ряд маленькие зеркала, предназначенные для улавливания лунных лучей, и никакой сморщенной человеческой кисти, никаких алых пятен на столешнице.
Как и на лице моего помощника.
Келли обратил ко мне влажное лицо, воротник его черной робы был мокрым и казался тяжелым, точно сердце утопленника. Концы кушака свисали на правом боку лентами серой кожи. На меня затравленно смотрел прежний Эдвард. Правда, я никогда не видел, чтобы он выглядел настолько растерянным и испуганным.
— Это случилось… снова…
— Да, — сказал я, не понимая, о чем он, просто желая успокоить и его, и себя.
Он неуверенно кивнул, его взгляд метнулся в угол лаборатории. Я заметил таз с водой, на поверхности которой плавала жирная пленка.
Кровь.
— Я не хотел… это был не я…
— С кем ты разговаривал, перед тем как я вошел? — спросил я.
Келли смотрел на горн. Оранжевые отблески ложились на его мокрое лицо. Только сейчас я понял, что он развел огонь.
— С ним.
— С кем?
— Он остался сыт.
— Эдвард, с кем ты разговаривал?
Келли закатил глаза.
— Ты знаешь. Но теперь он может не только говорить. Он шагает.
Мне повсюду мерещились грязные следы и отпечатки рук: на камнях, на мебели.
— Кто?
— Ариэль.
— Что это значит?
Рот Келли дернулся, по лицу потекли слезы.
— Я — дверь. И когда он шагает в меня… это… Джон, это ужасно…
Он заморгал, затем развязал шнурки и стянул шапочку. Сальные рыжие волосы облепили череп, на месте правого уха бугрились уродливые рубцы.