В вагоне дребезжали тихие голоса. Ян и Олеся сидели у окна, друг напротив друга.
— А в реанимации кем работали? — спросил Ян.
— Официанткой.
— Сложно привыкнуть? Ну, к новой стране.
И тут ее прорвало. Давно копилось, и ни одного «ушастого» мужчины рядом. Никто не хотел слушать — все хотели известно чего.
Да, сложно. Да, приехала, а тут новый мир, чужой, безразличный. Домой сразу захотелось, даже не поверила настойчивому чувству — ведь так долго искала дверь… и вот открыла… Сомнения на каждом шагу, непонимание, паника. До банального доходило: кнопку в автобусе не нажала — дверь не открылась. В парикмахерской обкорнают, потому что не можешь объяснить, чего хочешь. В общении одни тупики. Два слова сказала, и разговор закончился. Хорошо хоть еще силы и энергия были, восемнадцать лет всего, не старуха, поди. Но, но, но… Она скучала по дому, по маме. Часто плакала.
Если бы рядом кто-то был…
Этого Олеся вслух не сказала.
Навалились бытовые вопросы. Счет в банке открыть, на учет в полиции встать, оплата, сроки — везде нервы. Страх не уходил. Многое казалось некомфортным, критичным. Разница между Кривым Рогом (да и Киевом) и Прагой была огромной. Ущелье шириной в три шага Годзиллы. Другая планета со своими правилами: туда ступишь — удар током, сюда — снова разряд, куда ни плюнь, кого ни пни — шок. Олеся банально не умела жить в Праге. Здесь все работало иначе, решалось иначе. Ей казалось, что слово «прие́зжая» написано у нее на лице и с таким лицом лучше не соваться в общественный транспорт, магазин. Ситуации, в которых надо говорить, объяснять, пугали не хуже ночных кошмаров.
Самым большим стрессом стала работа. Олеся мыла посуду и поддерживала порядок на крошечной кухне в отделении реанимации. Не особо пыльный (вернее, мокрый) труд: имелась посудомоечная машина. Но платили, как неквалифицированному персоналу, мало. Говорливая белоруска Аня, иммигрировавшая в Чехию на два месяца раньше, помогла разобраться со всякими мелочами, поддержала, немного успокоила. Потом Аню перевели в другое отделение, и Олеся была вынуждена столкнуться с коллегами-чехами.
И начался тихий ужас.
Чешский, везде этот непонятный чешский язык! Она превратилась в неадекватную особу. От улыбок и вопросов хоронилась на кухне, пряталась за кастрюлями и тарелками. Комплексовала, тряслась. Чешки махнули рукой. Олеся стала призраком. Казалось, ее даже не замечают: сидит в уголке комнаты отдыха, поглядывает затравленно на балакающих медсестер; кто-нибудь принесет горсть конфет, начнет раздавать, а про нее и не вспомнит.
— Зличин, — сказал Ян и поднялся.
Поезд остановился.
Олеся нацепила рюкзак и пошла за мужчиной, который вызвался ей помочь. Они спустились на узкий перрон перед двухэтажным опрятным зданием и двинулись за чахлой людской струйкой. Сквозь деревья проглядывались кусочек парковки и автомобильная дорога.
— А потом я не выдержала, — продолжила Олеся, — совсем невыносимо стало. Подходила, разговаривала, извинялась. Среди медсестер оказались две россиянки и украинка. Взяли в тусовку, приглашали на собрания. За месяц все изменилось. Дружба вышла за пределы работы: ходили с девчонками в боулинг, караоке. Всем отделением меня учили чешскому, деньгами помогали, подсказывали, как решать вопросы с социальными службами. Если бы не они, наверное, уехала бы.
— Осторожно. — Ян придержал ее за локоть.
Мимо промчался белый «седан».
— Спасибо, — сказала Олеся, мельком подумав о внимательности и крепких пальцах парня. — Увлеклась.
— Ничего. Я рядом.
Она покосилась на его загорелое лицо.
— Так и обвыклась. Сроднилась с городом. До этого Прага казалась необитаемым островом. Одиночество душило, общения не хватало, одно развлечение — по улицам бесцельно таскаться. Вроде и красиво вокруг, вот она, мечта, а душа не на месте. С теми, кто приезжал на заработки, особо не пообщаешься: другие приоритеты, целыми днями пашут. Но сошлась с девчонками из отделения — и отпустило. Близко сдружилась с Аделой, чешкой. Адела серьезно взялась за мой язык. Я и сама загорелась: смотрела местные передачи, читала журналы, выписывала слова на бумажку, зазубривала. Курсы себе позволить не могла. Почти все деньги уходили на документы, магазины. Иногда ела в кафешках, на рестораны не хватало. И дело пошло. Девчонки подсказывали слова, выпытывали истории — я рассказывала на чешском.