Роберт никак не отреагировал.
— Все нормально?
Левое веко Роберта опустилось наполовину, задергалось, словно в мозговых центрах произошло короткое замыкание.
У Стаса засосало под ложечкой. Он привстал, протянул руку, чтобы встряхнуть гида, но тут с глазом вождя произошло что-то странное, нехорошее.
Белок — та часть, что виднелась под дергающимся верхним веком, — почернел, будто окрасился венозной кровью.
К их столику повернулись двое: бородатый парень, который до этого проверял микрофон, и патлатый тип в кожанке. В сознание Стаса будто вбили огромную пробку, которая не пропускала здравые мысли, лишь подтекала страхом.
«Ты это додумал… дорисовал… это просто… просто… зрачок», — закончил мысль Стас, и пробка вылетела.
Всего лишь расширившийся зрачок. Так себе объяснение, но кошмар отступил.
Чтобы окончательно скинуть оцепенение, он потряс Роберта за плечо. Левая бровь и уголок глаза бездомного потянулись вверх, веко перестало плясать.
Бездомный открыл глаза и растерянно глянул на Стаса.
— Да?
— С вами… вы, кажется, задремали, а ваш глаз…
— Извините, — смутился Роберт. — Иногда такое бывает.
Стасу показалось, что на самом деле вождь плохо понимает, о чем речь.
— Вы в порядке?
— Да.
— Точно?
— Более чем. Спасибо. Я остановился на Прутке?
Стас кивнул, хотя, сбитый с толку, не был в этом уверен.
— Значит, почти закончил с чешскими путешественниками в Египет. В стране фараонов побывал и Ян Неруда, тоже посмеивался над фараонами и их саркофагами, назвал их «четырехгранными ящиками». Путешественников становилось все больше, как и публикаций, даже невзирая на то, что сто лет назад такие поездки не были заурядным событием.
Проводник снова замолчал. Стас подозрительно глянул на его левый глаз. Голубая радужка, обычный зрачок. Но сюрреалистичная картинка отпечаталась в памяти: зрачок разрастается, наполняет до краев радужку, выплескивается через край…
— А потом в Египет подались ученые. Был среди них Лекса Франтишек, основатель чешской, то есть тогда чехословацкой египтологии. Пирамидами интересовался Збинек Жаба, возглавил раскопки в Абусире и первым из чехов опубликовал научные работы о пирамидах.
Роберт выдохся, его лицо осунулось. Он словно пробежал не один километр. Возможно, дело было в вине, а возможно, и нет. Стас потряс коробку: пустая.
— Готовы продолжить прогулку? — спросил бездомный.
— Всегда готов, — немного натянуто улыбнулся Стас.
Они прошли сквозь уютную тесноту расписанного карикатурами паба, воспользовались бесплатным туалетом, поблагодарили лысого бармена и попрощались с ним.
Через несколько минут перед ними вырос холм Витков, вскипел зеленью деревьев, вспенился низкими, похожими на мокрую вату облаками; угрожающе поднялся шестопер одноглазого усача. Статуя и впрямь была огромной. За монументом стояла постройка песочного оттенка — бывший мавзолей, где при Советах укладывали тела партийцев и правителей (позже мумии перезахоронили), а ныне музей.
— Хотите сфотографировать двух всадников одновременно? — спросил Роберт. — Жижку и Гашека?
Гротескный монумент в честь чешского писателя, отца бравого Швейка, украшал Прокопову площадь. Гибрид лошади и барной стойки: памятник не только Гашеку, но и самому району, «пивной столице Праги».
— У меня нет фотоаппарата, — сказал Стас.
Проводник не видел проблемы:
— Будет повод вернуться.
Похорон он не помнил. Тот день словно вырезали — чик-чик тяжелыми кухонными ножницами, склейка, мотор. Ничего сложного. Нехитрый монтаж.
Смутно припоминал: не умолкая звонил телефон. Наверное, тетя. Стас не отвечал.
Ну ладно, не монтаж, а один из механизмов психологической защиты, которые он изучал во время работы над рассказом «Клочья». Изоляция, погружение в себя? Игнорирование внешнего мира? Вытеснение? Или отрицание? Или даже идентификация себя с человеком, которого не коснулось столь страшное горе?
Все вместе?
Плевать. Волновало другое.
Почему мозг не защитил его — даже не попытался — от осатанелой боли? Хотел бы Стас забыть не только похороны (его закиданную землей жизнь), но и все остальное? Отодвинуть, держать на дистанции, с которой не справится сознание? Да… Как бы жестоко это ни звучало — да, да, да! И пускай о примере Стаса напишут в учебниках. Плевать, только бы вырвать осколок и никогда не чувствовать его острых краев. Просто не помнить. Ничего.
До сумерек, по словам Роберта, оставалось полтора-два часа. Время прощаться с районом Жижков и двигаться к месту ночлега.