— Спасибо, — сказал Стас.
Тереза рассматривала его, не в силах сдержать улыбку, таящуюся в уголках глаз.
— Извините. Комплект одежды формируют в…
— Все в порядке, — отмахнулся Стас.
Так и было. Почти. Если принять за порядок последний год его жизни. В черной воронке депрессии, покрытой налетом бессмысленности, розовый пиджак смотрелся безобидным развлечением.
— Так что с ключом? — спросила девушка-организатор.
— Оставлю вам.
— Хорошо. — Тереза поставила на бланке галочку, положила ключ от ячейки в зип-пакет и провела пальцами по застежке; пакет она прищелкнула степлером к листу бумаги. — Садитесь, читайте.
Стас понял, что по-прежнему стоит рядом со смущенно улыбающимся Робертом (в новых тряпках на бродягу походил скорее Стас) и мнет рукой торчащую из кармана пиджака оранжевую шапку. Сел и придвинул к себе бланки.
Мобильник, кошелек с наличкой, копия паспорта, карта Праги и фотоаппарат остались в боксе вместе с одеждой. Паспорт и пластиковая карточка — в сейфе отеля. Гол как сокол в розовом пиджаке.
Однако помимо нижнего белья, носков и мокасин он прихватил с собой кое-что еще.
— Вот. — Стас достал из кармана блокнот со вставленной в выборку ручкой. — Контрабанда.
Тереза кивнула:
— Могли бы и не показывать.
— Ну… это честно.
— Похвально.
«Ты хотела сказать: глупо».
— Мы ведь никого не обыскиваем, — сказала девушка. — Все сугубо добровольно. Обычно прячут мобильные, ну и, конечно, деньги, чтобы купить памятный сувенир именно из такого тура, хотя эти безделушки ничем не отличаются от других.
«Воспоминаниями, — подумал Стас, — они отличаются воспоминаниями, привязкой к ним». А еще он подумал: «Памятный сувенир — это плеоназм, дублирование смысла». А еще: «Хватит редактировать речь других».
— Ладно, где надо подписать?
— Вы уже изучили?
Документы всегда читала Катя.
— Можно и так сказать.
— Подпишите здесь и здесь.
— Увидимся через три дня, в десять, на том же месте: я буду ждать у камер хранения. Stastnou cestu!
______________________
«Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью…» (чешск.)
«Работаю не выходя из дома. Бездомные экскурсоводы Праги» (чешск.)
Счастливого пути! (чешск.)
Глава 4
Император ждал меня в личном кабинете. На крупных губах Рудольфа II играла легкая улыбка, но главным доказательством его благоприятного расположения духа была лежащая на краю стола «Monas Hyeroglyphica». Именно эту книгу я посвятил, а позже, по приезде в Пресбург, подарил Максимилиану II — а теперь вот стою перед его старшим сыном, императором Германии. На столе невысокой стопкой возвышались мои письма с просьбами об аудиенции. Тоже хороший знак.
Но давайте я сначала представлюсь и расскажу о себе — рано или поздно не удержусь — и о том, как попал в кабинет императора.
Джон Ди. Можете звать меня доктор Ди. Или Алхимик. Или любым другим именем.
Сначала была школа в Челмсфорде, графство Эссекс. Затем, будучи студиозусом Кембриджского университета, я утолял жажду научных познаний в колледжах Святого Иоанна и Святой Троицы. Изучал астрономию и математику в бельгийском университете Лувена, где рука об руку с фламандским географом Герардом Меркатором создавал модели Вселенной. Обменивался опытом с математиками Брюсселя. Позже давал лекции по Евклидовым «Началам» (хотя мой пытливый разум постоянно тянулся к «Катоптрике») в Париже.
Отказавшись от должности профессора математики (Франция меня утомила), я вернулся домой, к зловонному шепоту Темзы, в усадьбу Мортлейк, где оборудовал химическую лабораторию, астрономическую обсерваторию и библиотеку. Меня влекли математика, философия, оптика, статика, звездная семантика, лечебная практика и магические искусства. Мне удалось привлечь к себе внимание как к ученому, астрологу, алхимику и некроманту.
Я дни и ночи проводил у алхимического горна и перегонного куба — пытался получить философский камень и универсальный растворитель; постигал тайное учение каббалы, теософию и черную магию; практиковал теургию и спиритизм; изготавливал амулеты и талисманы.
Когда Мария I Тюдор сменила на троне Эдуарда VI, меня обвинили в наведении порчи на ее сестру Елизавету (я составлял для королевы и принцессы гороскопы) и государственной измене. В камере нас было двое — два чернокнижника-еретика. После суда Звездной палаты моего сокамерника сожгли на костре. Мне же удалось найти слова оправдания. Выйдя на волю после трехмесячного заключения, я оказался в довольно щекотливом финансовом положении: источники дохода потеряны, сбережения отца конфисковали с началом охоты на протестантов.