— Знаешь, приходило, — ответила я после небольшой паузы, убрав коробку в свою тумбочку.
— И что? — нетерпеливо поинтересовалась Лика.
— И оказалось, это не так, — отрезала я.
Вдаваться в подробности я не собиралась. Нет, не из опасений, что если расскажу, завтра же их будет смаковать вся Академия. Лика весьма твёрдо придерживалась правила не сплетничать о близких, в число которых я, будучи соседкой, входила. Просто кое-что должно оставаться сугубо личным.
Отучившись здесь первый семестр и приехав домой на зимние каникулы, я как раз и задумалась именно об этом. Натолкнула меня на такие мысли мама, заведя очередной осторожный разговор. Тогда я и решила, что она, возможно, с высоты своих возраста и жизненного опыта видит что-то, чего я по молодости и наивности не замечаю.
Перед самым Новым Годом мы с Энди, Ленни и Олафом — почти всей нашей детской бандой — собрались в таверне у Йорана. Давно не виделись, успели соскучиться, вот и засели в отдельном кабинете наверху, совсем уже по-взрослому. И само это уже стало первым признаком того, что всё изменилось.
Нет, мы очень весело и здорово провели вечер. Но именно тогда я со всей очевидностью поняла — детство закончилось. Мы будем улыбаться друг другу, встретившись на улице, мы будем иногда собираться и смеяться над общими воспоминаниями за стаканом пунша, мы останемся друзьями. Такими, к которым обратишься за помощью и сам всегда поможешь в трудную минуту. Но прежней открытости и душевной близости между нами уже не будет. Только между мной и Энди она и осталась.
Это почти окончательно убедило меня в маминой правоте. И вот когда Ленни и Олаф ушли, и мы остались вдвоём, я решила проверить её теорию. Самым простым и очевидным способом. Я попросту взяла и поцеловала Энди.
Между прочим, я очень даже здраво, как мне тогда казалось, оценивала возможные последствия этого поступка. Я не любила Энди иначе чем как друга, даже скорее брата, но если для него всё по-другому… где я найду кого-то лучше? Любовь переоценивают. Страсть пылает ярко, но жизнь лучше строить на фундаменте более надёжном, чем оставшийся от неё пепел. А от нашей с Энди дружбы веяло именно такой надёжностью.
Но когда я сделала то, что сделала, я немного усомнилась в переоценённости любви. Первый практический опыт в поцелуях вызвал у меня много эмоций, причём совсем не тех, которых я теоретически ожидала. Не было никакого восторга прикосновения к сокровенному, запретному, потому притягательному. Было только чувство неправильности и лживости происходящего. Очень, надо сказать, неприятное.
Не знаю даже, кто из нас закончил этот фарс первым, но заговорили мы точно хором, и об одном. О том, что не хотим потерять другого, но и обманывать тоже не можем. Было ужасно неловко, а потом, когда эту неловкость поспешно запили, ужасно смешно. И от вина, и от облегчения. Из таверны мы вышли теми, кем всегда были и будем — лучшими друзьями.
Лика не полезла ко мне с расспросами, и я была ей за это благодарна. Наверное, она потому и знает так много обо всех, что умеет умолкнуть вовремя. До того, как её сочтут назойливой и захотят держаться подальше.
— Не узнала никаких новостей о следователе?
— Нет, — покачала головой я, вынырнув из ворота ночной рубашки. — Чай будешь?
— Если тебе не трудно, — улыбнулась Лика. — Завари ягодный, мне тётя прислала сегодня. Коробка на нижней полке стоит. Да, вот эта.
А мне посылка от родителей сегодня снова не пришла. Ещё ни разу за этот учебный год не приходила, не было и писем. Даже то, что я отправила пять дней назад, осталось без ответа. Причин волноваться вроде бы не было — мне бы сообщили, если бы что-то случилось, а вот обижаться я уже начала. Ведь получается, матери Энди до меня больше дела, чем моей собственной. С чего вдруг такое безразличие к старшей дочери? Никогда раньше со мной так не поступали.
Вообще-то я привыкла к тому, что мир родителей крутился главным образом вокруг Алисы, моей младшей сестры. Идеальной, безупречной Алисы, отличницы, прекрасной художницы, талантливой музыкантши и просто красавицы. Нет, я её не ненавидела, скорее уж наоборот. Родители были так ею заняты, что у них просто не оставалось времени мешать мне жить так, как вздумается. Это ли не причина быть благодарной?
С сестрой мы просто жили в совершенно разных мирах. Миры эти не пересекались, так что мы и не ссорились никогда — нечего нам было делить. Правда, и любить друг друга было тоже не за что. А вот на маму я этим летом обиделась, и сильно. Когда случайно услышала, как она говорила своей сестре, моей тёте Кларе, до чего же несправедливо, что это я ухитрилась отхватить себе наследника Тилмаров. Ведь это Алисе с её манерами и талантами нужно вращаться в высшем обществе, а мне там делать совершенно нечего.