— Тише.
Я покорно прикусила язык, хоть и не думала, что мэтр Беймарн может нас сейчас услышать. После приснопамятной истории с крысой мэтресса Фишт в подвал спускалась исключительно в сопровождении вооружённого шваброй завхоза. Который такие походы терпеть не мог, и не стеснялся извещать об этом факте окружающий мир, да так громогласно, что и крысы, и парочки, и выпивающие компании успевали заблаговременно попрятаться. Потому никакого подвоха мэтр не ожидал и к шорохам особенно не прислушивался.
Зато пока он пропускал стаканчик, голова моя успела остыть и осмыслить ситуацию. Не самую лучшую, чего уж там. По-хорошему мне бы следовало его поблагодарить за столь своевременное появление. Но отчего-то совсем не хотелось, и вот это пугало больше всего.
Наконец шаги снова прошаркали куда-то в сторону здешнего подобия окон, стукнул металл, мэтр Беймарн сдавленно выругался, ещё медленнее вернулся к двери и погасил свет. Замок проныл свою жалобную песню, и мы остались в темноте вдвоём.
— Прости, — глухо сказал Кристиан, сбрасывая полог невидимости, но всё ещё не отпуская меня. — Я потерял голову.
— Я тоже, — примирительно сообщила я, тяжело вздохнув.
— Тебе можно, — возразил он в ответ. — Мне — нет.
Я выскользнула из его рук, потянулась к артефакту и снова зажгла свет. Нужно было привести себя в порядок, хоть немного. А ещё молчать. Молчать и не спрашивать, с чего вдруг такая суровость к себе. Потому что я маленькая, а он взрослый, или есть ещё какая-то причина, о которой я буду очень не рада узнать?
— Я тут покопаюсь ещё, — спокойно сказал он, так и продолжая стоять неподвижно. — А ты иди, готовься к контрольной, иначе всё-таки поставлю двойку. И стыдно не будет.
— Да, тут уж стыдно будет мне, — пробормотала я, поправляя волосы. — Но ты дверь-то открой.
Вместо ответа мне протянули ключ, вместе с бесовым пузырьком, из-за которого всё случилось. Я взяла их осторожно, стараясь не коснуться пальцев, и пошла к выходу. Теоретически могла бы и так открыть, лишний раз потренироваться не помешает. Только правда состояла в том, что не могла бы. Не сейчас. Слишком дрожали руки.
К счастью, ни в холле, ни на лестнице, ни в коридоре я ни с кем не повстречалась. И даже Лики ещё не было. Так что масштаб этого счастья удалось оценить в зеркале без помех. Да, увидел бы кто, и пришлось бы долго объясняться. И хорошо если не с мэтрессой Фишт. Ругнувшись от избытка так и не улёгшихся эмоций, я прихватила халат, ночнушку, заперлась в ванной и быстро залезла под прохладный душ.
Минут через десять стояния с закрытыми глазами меня немного отпустило. Достаточно, чтобы приступить к разбору случившегося с позиций логики и здравого смысла. На время это занятие прервала вернувшаяся Лика, которой тоже хотелось в душ, но в кровати я к нему вернулась. Вместо того чтобы конспект перечитывать, да. Но нужно было воспользоваться последними минутами одиночества.
Так вот, если отбросить панику и прочее неконструктивное, ничего катастрофического и не случилось. При должной осторожности никто бы и никогда с меня за это не спросил. Не считая, конечно, собственной совести, но по такому поводу я бы с ней уж как-нибудь договорилась. А жалеть о… а чего о ней жалеть? В королевские невесты мне не светит, да я и не стремлюсь. И больше это сокровище в наш благословенный век торжества гражданских прав и женских свобод никому особенно не требуется. Кроме разве что отдельных излишне придирчивых персонажей, но уж если подобный вот женишок от меня сбежит, впору будет радоваться, что легко отделалась. К тому же удачный брак для меня вовсе не главная цель в жизни. Сложится — прекрасно, не сложится — переживу и так.
С моральным аспектом дела обстояли существенно хуже. Собственно, он-то и был источником всей драмы. Вернее даже тот факт, что здравый смысл и прагматичность, которыми я давно приучала себя руководствоваться, постоянно входили в противоречие с теми моральными ценностями, которыми я успела обзавестись. И сломать этот глубоко внутри засевший стержень не получалось никак. Даже когда я имела на это, казалось бы, полное моральное право.
Мне давно следовало даже не намекнуть, а прямо сказать сестрице и, чего уж там, матушке тоже, что им пора прекратить бессовестно мной пользоваться. И особенно — что им следует больше уважать старания отца хоть как-то обеспечить их будущее. Но я не могла. Я любила и уважала отца, а он всегда учил меня любить и уважать мать. И каждый раз, когда я была на грани того, чтобы всё ей высказать, это всплывало у меня в памяти. И я молчала, снова и снова. Из уважения к отцу. Из понимания, что наша ссора сделает его без того непростую жизнь ещё тяжелее.