— Это правда, Джонни?
Слезы разочарования, гнева и беспомощности наполнили мои глаза.
— Нет, нет, нет! Как ты можешь подозревать меня? За какое чудовище ты меня принимаешь?
— Ах, Джонни… Я просто не знаю… Не знаю, что и думать.
— Но даже если бы я заставил её поехать со мной в полицию, — умоляющим голосом сказал я, — Полли всё равно оставалась бы у них в руках.
— Джонни, неужели ты не понимаешь, что и она оказалась бы в наших руках? Задержи мы эту сучку, и у нас появился бы первый проблеск надежды, а у полиции — реальный шанс раскрыть преступление.
— Что ты пытаешься доказать? — воскликнул я. — Что я подписал смертный приговор своей дочери? Именно это ты хочешь сказать?
— Я этого не говорю, Джонни. Говоришь ты.
— У тебя нет жалости.
— Тебе не нужна жалость, — ответила Алиса.
Мы молча сидели в гостиной, поглядывая на часы и мучительно отсчитывая про себя минуты. Было уже половина восьмого, но время для нас утратило связь с реальностью. Я мог бы сказать, что прошло всего двадцать шесть часов с того момента, как человек по имени Шлакман, бывший эсэсовец и комендант концлагеря, ухватился за меня на станции метро «Индепендент», моля о помощи. Однако подобный счет вряд ли был бы правильным. Мне было тридцать пять, но если бы на чаши весов положили все прожитые мною годы и один сегодняшний день, последний перевесил бы.
Мы сидели уже двадцать минут, самые тяжелые двадцать минут в моей жизни. Самые нервные, напряженные минуты этого кошмарного дня. Я обвинял себя в том, что невольно способствовал убийству собственной дочери.
Алиса понимала мое состояние. Она не пыталась облегчить мои душевные страдания, попытки были бы бессмысленны. И не собиралась брать обратно свои обвинения. По прошествии двадцати минут она сказала простым, будничным тоном:
— Знаешь, Джонни, пока ты отсутствовал, я не переставала думать о ключе.
Я не ответил, и она продолжала:
— Думаю, я знаю, у кого он сейчас.
— Знаешь?
— Думаю, да. Конечно, я не уверена, но чем дальше я складываю одну с одной детали общей картины, тем яснее она становится.
— Так кто же его взял?
— Полли.
— Полли?
— Именно. После того как ты позвонил утром, я положила его на кухонный стол и вышла. Полли осталась в кухне. Она видела, куда я его положила. Спросила, что это такое, а когда я показала ей ключ, сказала, что он очень забавный. Я объяснила ей, что это ключ от железного ящика, где держат самые дорогие вещи, как, например, её любимые куклы. Наверное, ключ разжег её любопытство. Полли оставалась в кухне, а когда я собралась, то просто окликнула ее: «Пойдем, Полли, пойдем быстрее, не то опоздаем». Раньше такая возможность не приходила мне в голову, теперь она представляется мне правдоподобной.
— Но если она забрала его, ключ был бы у неё в руках. И ты бы его увидела. У Полли на платье нет карманов.
— На ней было серое демисезонное пальто, на котором карманы есть. В один из них она и засунула ключ.
— Если она действительно его туда спрятала, — медленно сказал я, — они к этому времени должны были его найти.
— Я тоже об этом подумала.
— А если нашли, то…
— Джонни, ведь могло случиться и так, что Полли о нем совсем забыла. О ключе её не спрашивали, а обыскивать девочку им просто не пришло в голову. И всё же они могут… О Боже, я не знаю… Я просто не знаю, Джонни.
В этот момент кто-то позвонил в заднюю дверь.
Я открыл дверь. Вернее, лишь повернул ручку, а человек, стоявший с противоположной стороны, рывком распахнул ее, вошел в кухню и сам закрыл дверь. Это был крупный экземпляр человеческой породы, один из самых широкоплечих и атлетически сложенных мужчин, которых я встречал в жизни. Он не был чрезмерно высок, хотя рост его безусловно превышал шесть футов. Меня поразили размах его плеч и толщина рук, напоминавших окорока.
У него было круглое, бледное, одутловатое лицо, маленькие голубые глазки, слегка вздернутый небольшой нос и светлые коротко стриженные волосы, напоминавшие цветом солому и торчавшие во все стороны, как солома. Его голова была небольшой, а будучи посаженной на толстую шею, казалась совсем крошечной. Рот окаймляли тонкие, как лезвие бритвы, губы. В целом он являл собой наиболее отталкивающее, омерзительное произведение природы, которое я когда-либо встречал.
Я уже получил представление о его силе. Когда он распахнул дверь, я отлетел на середину кухни, будто отброшенный ураганом. Если бы дверь ударила мне не в плечо, а в голову, мой череп раскололся бы как орех, Войдя в кухню, он несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на меня и моргая глазами. На нем были черные твидовые брюки, желтая спортивная сорочка и водонепроницаемая куртка. Лицо покрывала щетина недельной давности.