Я никогда не понимал её полностью. Пожалуй, я лучше разбирался в предметах, по которым получал в колледже самые низкие оценки, чем в женщине, с которой прожил восемь лет.
Некоторые события её прошлой жизни стали мне известны лишь после женитьбы, но я проявлял к ним мало интереса. У меня никогда не находилось времени или желания спросить ее, о чем она мечтает. Мне было достаточно поделиться с ней своими мечтаниями и выразить сожаление, что они не воплотились в жизнь. Какие бы осложнения ни случались, страдающей стороной приходилось быть ей — терпеть мои стенания, поддерживать меня морально, ободрять, быть матерью, а не женой, пробуждать во мне честолюбие, мягко и искусно врачевать мой мозг, чтобы я был способен работать ещё один день, ещё одну неделю, ещё один месяц. И так год за годом она ухитрялась предотвращать распад моей личности.
Каких-либо аналогичных действий со своей стороны я припомнить не мог. Я был добр и порядочен по отношению к ней и полон презрения к тем мужчинам, которые дурно обращались с женами, обманывали их или помыкали ими. Алиса никогда не была для меня прислугой, она была костылем, помогавшим идти по жизни, палочкой, на которую можно опереться, или плечом, уткнувшись в которое можно выплакать горе.
За кого она вышла замуж? По всей видимости, ей было это известно. Наверное, она изучила меня достаточно хорошо, прежде чем принять решение. Так что же все-таки она увидела во мне? Что увидела во мне Ленни? Кем бы ни была Ленни, тупицей её назвать было трудно. К сильному, настоящему мужчине не обращаются с предложением бросить жену и ребенка, чтобы провести медовый месяц с привлекательной проституткой. Приличному, порядочному, честному человеку таких предложений не делают. Каких бы разочарований ни принесла Ленни её предшествующая жизнь, она безусловно развила в ней инстинкт, способность распознавать морально разложившихся, продажных людей. Наблюдая за мной во время ленча в консульстве, она, видимо, именно так и определила меня. Имел ли я моральное право утверждать, что её суждение было поспешным или ошибочным?
Итак, они знали меня, обе эти женщины. Алиса, вероятно, лучше, потому что провела со мной больше времени и наблюдала меня в различных ситуациях.
Шлакман стоял, обернувшись лицом к двери в каюту. Сын коменданта концлагеря представлял собой незабываемое зрелище. Перед нами был супермен. Его по-змеиному безгубый рот, начиненный кровью и обломками зубов, изрыгал проклятия. Он остался жить, чтобы подтвердить превосходство расы господ. Его пиджак и сорочка свисали с поясного ремня черно-красными клочьями. Брюки пропитались кровью, обильно стекавшей с глубоких порезов на теле. Он лишь отдаленно напоминал человека. В открытой ране на левой щеке белела кость. Правую щеку покрывали ссадины и кровоподтеки.
Он покачивался, но с ним ещё не было покончено. Сейчас он был опасней, чем прежде. У меня не было иллюзий относительно моих возможностей померяться с ним силами. Я дрался несколько раз, будучи ребенком, однажды в подростковом возрасте и ни разу, став взрослым. В этом отношении я не отличаюсь от миллионов других американцев мужского пола, что является своего рода парадоксом, если учесть, что любимое занятие этих же самых американцев — лицезреть, как люди колошматят друг друга на кино- и телеэкране. И тем не менее такую неприязнь к решению споров с помощью кулаков, как у моих соотечественников, трудно обнаружить в какой-либо иной стране. Некоторые находят этому феномену разные хитроумные объяснения, однако я откровенно признаю, что удар кулаком по хрупким жизненно важным частям человеческого тела является в лучшем случае недостойным, а в худшем — позорным, варварским поступком.
Я был охвачен ужасом и чувствовал себя обреченным.
— Кэмбер! — загремел голос Шлакмана. — Где ты, грязный негодяй?
Я шагнул из дверей каюты. Позади Шлакмана Алиса цеплялась в темноте за поручни. В лунном свете были различимы золотистые волосы и контуры её лица, хотя понять, что оно выражало, было трудно. Возможно, оно говорило: «Ты остался наедине с ним, Джонни. Да поможет тебе Бог! Но к этой встрече ты пришел сам». Да, я сам пришел к этой встрече. Страх начал постепенно выходить из меня.