— Лидия, там, в зарослях сирени, я только что видел Кэролайн.
Девушка лишь рассмеялась в ответ.
— Думаю, ей не впервой смотреть на обнаженную натуру, — сказала она.
— Дело не в этом. — Мужчина говорил надтреснутым, севшим голосом. — Дело в том, что Кэролайн мертва.
— Господи, Джулиан!
— И не просто мертва. Изуродована так, словно её пытались искромсать на куски.
— Джулиан!
— Я хочу, чтобы ты немедленно шла в дом. Пройдешь с той стороны бассейна. Тебе не надо этого видеть.
— Но…
— Иди, малышка. Дальнейшее — дело полиции. Позвонишь им по телефону, скажешь: произошло убийство. А я пока побуду здесь — на случай если убийца притаился поблизости и попытается ускользнуть.
— Но как это могло случиться, Джулиан? Мы же были совсем рядом и не слыхали ни звука!
— Думаю, всё произошло ещё до того, как мы здесь появились.
— Мне будить Марка? Наверно, надо сказать ему…
— Не надо, — сказал мужчина, — его разбудят полицейские. Как только позвонишь, сразу иди в нашу комнату и переоденься. Спать сегодня никому из нас уже не придется. — Он слегка наклонился и поцеловал девушку в лоб. — Поспеши, дорогая!
Пока девушка огибала бассейн и торопливо шла через лужайку по направлению к дому, мужчина задумчиво провожал её взглядом. Свою длинную тонкую сигару он раскурил лишь после того, как хлопнула дверь. Он стоял абсолютно неподвижно, не отрывая глаз от белого пятна под кустами сирени; сизые струйки сигарного дыма вились вокруг его светловолосой головы.
А ведь поначалу всё складывалось как нельзя лучше. Конторы, где делали свой бизнес сам Квайст и группа современных молодых людей, которые его окружали, были совмещены с жилыми апартаментами и находились внутри стройного шпиля из стекла и бетона, взметнувшегося высоко в небо над нью-йоркским Центральным вокзалом.
Мягкие пастельные тона стен. Не слишком удобная на вид, но в высшей степени функциональная мебель, обеспечивающая полный комфорт. Картины на стенах, в большинстве своем кисти наиболее модных художников. И царящая в приемной сногсшибательная мисс Глория Чард, средоточие всего того, чем только может пленить женщина.
В тот день, когда всё началось, Лидия находилась в кабинете Квайста. Компанию ей составляли Констанция Пармаль, секретарша Джулиана, и Мэрилин Мартин, известный художник-модельер, конструктор женских платьев. Квайст, в бледно-голубом костюме из тонкого полотна и желтой трикотажной рубашке со стоячим воротничком, сидел за рабочим столом, откинувшись на спинку кресла, и курил одну из своих длинных тонких сигар. Глаза его были полуприкрыты; к тому, о чем говорили женщины, он прислушивался лишь краем уха.
Главное, рядом была Лидия, его Лидия, темноволосая, страстная и соблазнительная, похожая больше на высококлассную фотомодель, чем на одного из самых блестящих исследователей фирмы.
На втором этаже занимаемых им апартаментов находилась комната, принадлежащая девушке. Комната была обставлена скромно: платяной шкаф, трюмо, туалетный столик с косметикой. В углу стояло бюро. Кровати в комнате не было. Единственная кровать, зато поистине королевских размеров, находилась в спальне Квайста. Квартира Лидии располагалась всего в двух кварталах от Центрального вокзала, но бывала она там редко.
Мисс Пармаль была стройной рыжеволосой девушкой с прекрасной фигурой и ногами, оправдывавшими мини-юбку. На окружающий мир секретарша Квайста взирала с замечательным пренебрежением сквозь дымчатые очки в старомодной оправе.
Мэрилин Мартин также представляла собой весьма колоритную личность. Пятидесяти пяти лет, хотя на вид ей трудно было дать больше сорока пяти, одета по последней моде, и каждый день — новый цвет волос, благодаря обширной коллекции элегантнейших париков.
К числу её отличительных черт относились также острый язык, едкий, скептический ум и хрипловатый голос — слишком много сигарет, слишком много мартини.
— Я помню «Последнее танго» почти наизусть, — говорила Мэрилин, — я смотрела его много раз и в результате стала неисправимо романтичной. Я люблю, когда мужчины дарят мне цветы; мне нравится, когда они распахивают передо мной дверь, подают мне пальто или помогают подняться из кресла. И я люблю, когда мне льстят, если это делается изящно и со вкусом.
Типично женская болтовня. Она может раздражать, как жужжание мух, думал Квайст, а может казаться милым, хотя и бессмысленным щебетанием — если вы привязаны к тем, кто производит весь этот шум. Наверное, к старости я сделаюсь закоренелым женоненавистником, решил он.