За болтовней герцогиня не забывала улыбаться во все стороны, а также воспитывать свою рассеянную, запуганную дочь Джейн, сидящую рядом. Воспитание выражалось главным образом в щипках, которыми она награждала ее по любому поводу.
— Интересно, почему так долго нет его величества? — проговорил Оуэн почти на ухо Пен.
— Возможно, он не может найти своих штанов, — ответила та, оскорбленная невниманием этого мальчика к своей старшей сестре, которая давно добивается встречи с ним.
— Ого, — не без одобрения заметил Оуэн, — как крепко можете вы куснуть. — Он вытянул свои длинные ноги под столом, усаживаясь удобнее, и продолжал:
— Поскольку наши кубки еще не наполнены, то в ожидании этого момента позвольте сообщить вам, чем я занимался до прихода сюда.
Она повернула голову, глаза вспыхнули робкой надеждой, которая пробудила в нем новую волну сострадания.
— Вам удалось что‑то узнать?
— К сожалению, ничего определенного. Только некоторое подтверждение.
Свет в ее глазах погас.
— Подтверждение чего? — спросила она.
— Того, что рождение вашего ребенка происходило в непростой атмосфере.
— Я не один раз говорила вам об этом, шевалье. Вы не поверили мне?
— Я очень осторожен с тем, во что верить, мадам, — произнес он с некоторой сухостью. — И потом я не верю вам, а стараюсь уточнить и проверить то, о чем вы сообщали. Если уж взялся за выполнение поручения.
— Я стараюсь так же относиться к тому, за что берусь, шевалье.
— Ага. — Он внимательно посмотрел на нее. — Не значит ли это, что вы хотите сообщить мне кое‑что?
— Возможно. — Она выдержала его взгляд, не отводя глаз. — Однако не могу взять на себя ответственности ни за важность, ни за полную достоверность того, что услышала.
— Вполне понимаю вас, мадам. Я начну первым. Не возражаете?
Она не успела ответить, ее прервал высокий звук трубы, вслед за которым с лестницы в зал спустился герольд в ливрее королевских цветов.
Он остановился позади кресла герцога Нортумберленда и что‑то зашептал ему на ухо. Герцог выслушал с бесстрастным лицом и жестом позволил отойти. Тот, отвесив поклон, встал за спинкой герцогского кресла.
Нортумберленд грузно поднялся из‑за стола, медленно оглядел присутствующих.
— Милорды, — начал он, — я с сожалением сообщаю вам слова его величества о том, что неотложные дела вынуждают его отказаться от присутствия в этом зале. Король желает нам всем веселья и хороших праздников.
Герцог опустился в кресло и нетерпеливым движением руки велел стоявшему сбоку пажу наполнить его кубок.
Итак, принцесса Мария оказалась права, подумала Пен. Конечно, ее брат и не собирался появиться на празднестве. Вернее, этого не собирались допустить Нортумберленд и иже с ним, зорко охраняющие короля от любых контактов с принцессой. Возможно и другое: его здоровье настолько ухудшилось, что он просто не в состоянии показаться перед публикой.
— Интересно… — Голос Оуэна прервал ее размышления. — Неужели Нортумберленд не был заранее оповещен о неотложных делах короля и узнал о них в последнюю минуту перед пиршеством?
Пен отметила, что Оуэн просто читает ее мысли. Подождав, пока служители наполнят их кубки и положат жаркое из павлина, она сказала ему:
— Можете начать ваш рассказ, шевалье.
Он отпил вина и произнес:
— Сегодня вечером я имел неудовольствие видеть вашего деверя.
— И что же?
Оуэн помолчал.
— Я узнал, что ребенок родился раньше срока, — сказал он после паузы.
— Да, на целый месяц. — Ей не хотелось ни с кем говорить об этом, даже с человеком, который взялся помочь. — Но какое это имеет значение?
Он опять ответил не сразу.
— Это может быть очень важным, если преждевременные роды были инспирированы… — Он пояснил:
— Стали результатом чьих‑то преднамеренных действий.
Пен в недоумении посмотрела на него.
— О чем вы говорите? Как это может быть?
Его голос зазвучал мягче, нежели обычно, словно он на самом деле опасался причинить ей боль.
— Если свекровь не желала, чтобы ваши родные присутствовали при родах, она могла действовать самыми различными способами.
Он замолчал, давая ей время обдумать его слова и прийти в себя, подав знак слуге, чтобы тот положил ему с огромного блюда несколько запеченных жавороночьих язычков.
— Майлз высказал что‑нибудь такое, что могло натолкнуть вас на эту мысль? — проговорила наконец Пен.