Глава 14
Сидя на постели, Пен молча смотрела на него.
— Я… я не совсем понимаю, — произнесла она в конце концов. — О чем вы?
— О нет, прекрасно понимаете.
Его голос звучал сердито, но она чувствовала: злости у него не было. Ни в душе, ни во взгляде, который казался твердым, но спокойным, хотя напряжение угадывалось в линиях рта, во всем теле.
Он заметил, что у нее покраснели от слез веки. К нему пришло чувство, которое он не мог определить, но точно не вожделение. Симпатия, приязнь, сочувствие — вот что это было. Глубокое желание заключить ее в объятия, поцеловать, избавить от гнета печали, сомнений… исцелить… Словом — любовь.
Подойдя к кровати, он опустился на колени, взял ее руки в свои, поднес к губам, целуя ладони.
— Моя бедная Пен, — прошептал он. — Сколько вам пришлось перенести.
Опустив голову, она молчала.
— Я не собираюсь ничего добавлять к вашим тревогам, дорогая, — вновь заговорил он, отведя с ее влажного от слез лица прядь волос. — Не опасайтесь меня. С вами ничего не случится по моей вине, чего бы вы не хотели сами.
Поднявшись с колен, он присел рядом с ней на постели, обнял, почувствовал глубокий вздох, который исторгся из ее груди, и обратился с просьбой к Богу, чтобы вздох этот означал облегчение. Возможно, так оно и было, потому что напряженность ее ослабла, она опустила голову на плечо Оуэну.
Вновь она ощущала ровное биение его сердца, запах кожи, тепло тела. То, что называется близостью. Но близость эта сейчас не вызывала волнения плоти — только чувство счастья, спокойствия. И благодарности.
Сомнение, неуверенность, опасения постепенно оставляли ее душу, которая так желала верить, что им на смену придет новое… хорошее и радостное…
Сколько они так сидели, она не знала. Казалось — вечность.
Но зов естества брал свое. Она нерешительно расстегнула пуговицы его камзола, чтобы ладонью ощутить ритм сердца, бьющегося в унисон с ее собственным.
Оуэн сбросил камзол с плеч, и тогда Пен начала развязывать шнурки его рубашки возле горла, положила палец на пульсирующую вену, которая вместо слов говорила ей о многом. Слова были не нужны.
Оторвав губы от ее рта, Оуэн поднялся с постели, сбросил рубашку и башмаки, оставшись полуобнаженным, в плотно облегающих ноги рейтузах.
У нее перехватило дыхание. Минуты бесплотного, бестелесного удовлетворения остались позади.
Ей показалось, что просторный халат Оуэна давит на нее, мешает дышать. Она сбросила его и тоже встала во весь рост, опустив руки, предоставляя Оуэну возможность смотреть на нее, прикасаться к ней.
Некоторое время он безмолвно пожирал ее глазами, затем взял за округлые локти и приблизил к себе. Их тела соприкоснулись, его поцелуй был не ласково‑утешающим, как ранее, но требовательным, проникающим. Их языки встретились, как бы исследуя и познавая друг друга.
И вот уже больше ничего не существует в целом свете — только они в полутемной комнате, только их любовь, их желание. И никакая сила не помешает им, не заставит отказаться друг от друга:
Оторвавшись от его губ, она прильнула языком, губами к его горлу, к ямочке на шее, к груди; обхватила руками бедра и, медленно опустившись на колени, стала развязывать тесемки рейтуз, не переставая целовать его грудь, живот… понимая, что делает, и желая этого.
Рейтузы упали к его ногам, он по‑прежнему стоял неподвижно, а ее губы, язык продолжали прикасаться к его телу, опускались к животу и ниже, притронулись к его мужскому достоинству, захватили в плен. Руки присоединились к ласке.
Оуэн, погрузив пальцы в ее каштановые волосы, смотрел сверху, как движутся ее губы, какие причудливые тени отбрасывают ее ресницы на чуть порозовевшие щеки… Никогда, никогда не испытывал он подобных ощущений.
Оторвав губы, но не руки от его тела, Пен подняла на него глаза. В них не было и тени смущения — лишь беспредельная радость и удовлетворение.
— Тебе было приятно?
Голос прозвучал странно после столь долгого молчания.
— Безгранично, — ответил он, помогая ей подняться.
Сейчас она ощущала себя в его глазах самой красивой, словно не было в ней никаких недостатков, а если и были, это не имело ни малейшего значения.
Не смутило Пен, и когда он опустил ее на постель — так, что мог любоваться ее самым интимным местом, а затем и целовать, проникая в него языком, отчего, волна за волной, на нее накатывало неимоверное блаженство.
Потом, не давая ей опомниться, он упал на кровать рядом, и ей показалось, они танцуют тот самый танец, павану, в пиршественном зале, в Гринвиче, под звуки лютни. Еще через какое‑то время он, не переставая ее ласкать, неторопливо вошел в нее и так же медленно начал совершать движения.