– Мы могли бы взобраться… – Хеннан замолк – мне даже не пришлось отвечать ему, что забраться мы бы не смогли.
– Чёрт возьми, не может ведь этот здоровенный придурок думать, что… я? Это просто неразумно! Я даже не…
– Тссс! – Хеннан повернулся и оттолкнул меня назад.
По нашей стороне улицы мимо нас прошли два мужчины, погружённые в разговор. Мы пригнулись, спрятавшись за лестницей, а я начал сражаться с внезапным желанием чихнуть.
– … другой. Но есть правила! Делай то, делай сё, подпиши это. Ох, Исусе! Десять форм, два суда и пять дней только на то, чтобы приложить раскалённое железо к плоти! – На фоне светлеющей улицы Патрициев вырисовывался крепкий мужчина с широкой шеей. В нём было что-то знакомое.
– Понимаете, специалист, здесь всё делается в своё время, и всё в свой черёд. Конечно, давление на них не было… мягким. Закон требует, чтобы перед железом применялись побои, розги и цеп. На каждого должно быть заведено дело и корректные… – Голос второго мужчины стих, когда они ушли по улице. В другую сторону процокала лошадь с всадником в чёрном на спине. Вскоре начнутся банковские часы, и улицы наполнятся посыльными.
Я поднялся над ступеньками и посмотрел на Хеннана.
– Было там что-то… – Второй тоже казался знакомым, хотя я видел только его силуэт – мужчина поменьше, современный, судя по глупой шляпе. Было что-то в его походке – такой точной, такой размеренной. И голос первого… в нём слышался акцент. – Пошли!
Я подтащил Хеннана к углу и, пригнувшись, выглянул вслед паре. Они перешли дорогу, встали перед механическим солдатом у дверей Башни и теперь стояли спинами к нам. Рядом с солдатом они оба казались карликами. Он удивительно изящно взял своими клещами свиток, протянутый самым высоким из них. Современный чуть повернулся, так что я смог разглядеть его профиль. Как и у всех современных, у него было белое лицо человека, фанатично избегающего солнца, но конкретно этот оттенок рыбьего брюха был даже белее бледности норсийца зимой.
– Марко!
– Кто… – Я закрыл рукой рот Хеннана и оттащил его назад.
– Марко, – сказал я. – Банкир. Один из наименее человечных людей из всех, кого я встречал, а я знал всяких монстров. – А ещё он был последним, кого я хотел бы видеть, поскольку задолжал его банку больше, чем Мэресу Аллусу. Но что он тут делает? Неужели это Золотой Дом наложил долг в шестьдесят четыре тысячи флоринов на мальчишку-беспризорника и отправил его голодать в долговую тюрьму? Неужели это Золотой Дом крутил шестерёнки правосудия Умбертиде, получая разрешение на раскалённое железо, чтобы развязать язык Снорри?
Я рискнул ещё раз выглянуть за угол. Солдат держал дверь Башни Жуликов для специалиста, и когда тот проходил внутрь, я мельком увидел его. Всего лишь мельком: тёмная рубаха, серые штаны, пыльные сапоги. И волосы: слишком коротко постриженные, железно-серые, и лишь одна полоска ото лба до затылка осталась не тронута возрастом – настолько чёрный гребень, что он почти отдавал синевой.
– Ай! – Хеннан вырвался из моих рук – мои пальцы впились ему в плечо. – А это ещё за что?
– Эдрис Дин, – сказал я. – Ебучий Эдрис Дин. – Я встал и вышел на свет дня.
ТРИДЦАТЬ ДВА
На мне лежит проклятье крови берсерка. Может, это примесь Красной Королевы, её склонность к насилию прорывается во мне редкими, но концентрированными выплесками. Насколько мне известно, такое случалось дважды, и я не помню ничего, кроме некоторых фрагментов: несвязанные образы крови и смерти, и мой клинок, прорубающийся через плоть других людей. А ещё крики. В основном мои. Не могу вспомнить никаких эмоций – ни гнева, ни ненависти, только образы, словно смотришь кусочки чужого кошмара.
Выйдя на улицу Патрициев с первым светом дня, который вполне мог стать моим последним, я всё ещё испытывал страх, но казалось, будто я положил его в маленькую коробочку где-то на задворках своего разума. Я слышал его вопли ужаса, требования, попытки меня урезонить… но, как и крики мальчишки за спиной, это был всего лишь шум. Возможно, от недостатка сна я заснул на ходу. Всё ощущалось не вполне реальным. Я не знал, что сделаю – только что в конце Эдрис Дин должен умереть. Подойдя к механическому солдату, я твёрдо и уверенно поднял руку перед собой, и она ни капли не дрожала.
Автомат шагнул ко мне, взглянул вниз, изучая моё лицо, сверкая медными глазами. При каждом движении гудели тысячи механизмов, сцеплялись миллионы зубцов, от самых крошечных, маленьких и больших, до огромных зубьев, способных пережевать меня.