— Я тоже устал, — сказал Берт. — Давай все-таки подождем еще минутку. Нам за работу целый шиллинг могут дать.
Дул такой холодный ветер, будто в каждом его порыве были острые когти и он обдирал ими стены, выискивал и терзал тех, кто шел без фуфайки или жилетки.
— Ненавижу ветер, — сказал Брайн. — И снег и дождь тоже. Больше всего люблю, когда солнце.
Берт указал ему на столик вдали.
— Скоро лето, и пальто нам будут не нужны. Ты давай собирай вон те кружки, а я другими займусь.
По-честному так по-честному. Брайн подхватил две кружки, оставленные на столике в самом дальнем углу, и ловким движением запихнул в рот последний кусочек печенья. Заведение закрывалось, на пивные насосы с тремя ручками уже накинули полотенце. Брайн проворно маневрировал среди медливших уходить подвыпивших горлопанов. На его пути кто-то слишком пьяный встал, не рассчитав движения, резко толкнул стул, и Брайн поскользнулся, наступив на банановую кожуру, которую видел издали и хотел обойти.
Он держал кружки слишком крепко и не смог вовремя их выпустить. Никто и глаз не поднял при мелодичных звуках бьющегося стекла, все были слишком заняты — спешили проглотить последние капли, схватить сумочки, пальто, трости и уйти, а Брайн лежал, и перед глазами у него прыгали и мерцали оранжевые искры. И тут в одно ужасное мгновение он понял, что это он причина гибели двух бесценных пивных кружек, которые невозможно оплатить, потому что денег у него нет. Тюрьма, исправительный дом, здоровенный отцовский кулак мелькнули перед ним одной страшной картиной и заставили, как безумного, пулей ринуться к дверям и выбежать вон из пивной.
С одной стороны шел автомобиль, с другой со спокойной уверенностью двигался автобус, но Брайн промчался между ними на противоположную темную сторону улицы к спасительному укрытию зеленых оград на садовых участках и оказался затем в лабиринте пустынных и жутких тропинок, куда при иных обстоятельствах не рискнул бы заглянуть. Его обдавало грязью, кусты боярышника царапали ему лицо, пока он добежал до более сухого места у железнодорожного полотна.
Мимо медленно прополз товарный поезд — Брайн смотрел на пламя, вырывавшееся из кочегарки паровоза, чувствуя себя рядом с этим огромным чудищем как будто в большей безопасности. Поезд двинулся под мост к угольному складу, и Брайну захотелось уехать на нем, хотя состав пошел по направлению к пивной, Брайн силился удержать в ушах стук колес, пока тот не стал тихим бормотанием, которое затем поглотил и уничтожил все вбирающий в себя туманный ночной мрак.
И вдруг послышался голос — он доносился оттуда, где только что пробежал Брайн, и звучал грубо, ворчливо, некоторое время слышался ясно, потом тише и наконец оборвался. Он ушел, как ушел поезд, опять верх одержала тьма. Пальцы у Брайна кололо, будто по ним бежали кусачие муравьи, и, подняв руку, он увидел, что на двух пальцах крепко сидят стеклянные кольца. Другой рукой он разжал кулак, стащил с пальцев то, что осталось от кружек, и, прицелившись, насколько позволяла темнота, швырнул стекляшки как можно дальше. Снова послышался голос, теперь ближе:
— Бра-айн!
Брайн высасывал кровь из порезов и стоял тихо, ожидая услышать вслед за голосом шаги, но слышал только, как прыгают в ручье неподалеку лягушки.
— Брайн! Где ты? — опять раздался ворчливый голос. Нет, за ним не гонятся, потому что это зовет его Берт.
Почему его не преследуют? Ведь он же разбил две кружки!
Он ответил Берту:
— Я здесь. — Схватил зубами один конец грязного платка, а другой конец держал здоровой рукой и перевязывал.
— Как ты там? — спросил Берт, подходя к нему. — Давай я тебе перевяжу. — И затянул платок потуже, чтобы кровь перестала сочиться.
— Чего это ты удрал?
Вопрос удивил Брайна.
— Да я ведь расколотил две кружки. Ты что, не видел? — Подумаешь, ерунда, — сказал Берт. — Никто ничего и не сказал.
— А я думал, заругаются. Платить-то мне за кружки нечем.
— Они бьются то и дело. — Возле железнодорожной насыпи он передал Брайну три пенса. — На, твоя доля. Хозяин дал полшиллинга за работу.
На улицах их Содома почти все двери были на запоре, народу было мало. Брайну не терпелось поскорее убраться восвояси.
— Завтра вечером увидимся, — сказал он Берту, прощаясь у его дверей. — Завтра по вашему приемнику «Монте-Кристо» передавать будут?
— Нет, кажется, только в следующий вторник. Мы будем слушать, матери тоже очень нравится. Давай утром на свалку пойдем, а?
— О'кей. Пока!
— Абиссиния.
5
Мистер Джонс — сукин сын, паскуда, паршивый четырехглазый шпик, грязная сволочь — отдубасил Брайна костлявым кулаком за то, что тот недостаточно проворно открыл книгу.