— Дело касалось ее матери, право Лотти решать, кто и как будет знать.
— Но я тоже хочу помочь. У меня же есть деньги.
— Прости, Кани, но я не буду жить за счет женщины, тем более той, с которой делю постель.
— Да, а у Анны ты смог в долг взять! — в голосе Торканы уже чувствовался жар разгорающейся ревности.
— У Анны… Да, она не женщина! Уй!!! — Одрик сообразил, что ляпнул, не подумав, но слово вылетело и обратно его не загонишь. — В смысле… я хотел сказать, что никогда не смотрел на нее как на женщину, у нас только дружеские отношения.
— А это правда, что… у нее ребенок будет? Я не ошибаюсь? — это было сказано со странно горьким придыханием.
— Почему бы тебе ее об этом не спросить?
— Значит правда… А почему она никому ничего не говорит и полковнику тоже?
— А я-то откуда знаю?! Видимо ей так надо.
— Вы с ней в своих поездках всегда в разных номерах жили?
— О, Пресветлая!!! Кани, ты думай, что говоришь!
— А что мне думать? Я все время одна. Вы с ней снова куда-то соберетесь, ты уйдешь, а я никому не нужна…
— Ты мне нужна, запомни! Но мы делаем не только что хотим, а и что ДОЛЖНЫ. Поэтому я сейчас ухожу, и не развлекаться. Ты остаешься здесь, в моем доме, в НАШЕМ доме и тебе здесь есть, чем заняться. Вот, я отдаю тебе ключи.
— А как же ты?
— Разве я не открою в собственном доме любую дверь? Да и не в собственном тоже… Я, кажется, начинаю верить в то, что мне твердит Учитель и компания. Если я действительно, тот, кого не ждали, но надо пользоваться возможностями. Все, мне пора — дело ждет. Я хочу разделаться с этим сегодня, чтобы завтра в день Стерга быть свободным. И когда я вернусь, то постарайся встретить меня не только черствым хлебом и остывшим супом.
Торкана опомнилась, и пока Одрик седлал варга, успела побывать на кухне, собрать ему снеди на день. Проводив его до ворот усадьбы, она повесила ключи на пояс и пошла обозревать дом уже не как гостья, а как хозяйка.
На Каравач уже опустилась ночь, а варг Одрика дошел до усадьбы непонукаемый ездоком, животное тянулось к теплому пойлу и сухому стойлу. Сам наездник держался на честном слове. Кто-то подхватил волочащиеся по лужам уздцы:
— Сейн устал. Малыш поможет, — рядом стоял доставшийся ему в наследство от легионеров дурачек.
— Сейн хороший, сейн не обижает Малыша, — и дурачек подсунул голову Одрику под руку, как варженок, когда хочет, чтобы его погладили. Пришлось потрепать нечесаные вихры.
— А кто-то обижает Малыша?
— Эти, — и глупенький увалень показал ладонью примерный рост гномов.
— Они у меня получат, недорослики.
— Не надо! Не надо! Пусть сейн будет хороший для всех.
— Малыш, глупенький, для всех хорошим быть нельзя, не получится.
— Не получится? Нельзя?
— Даже Андао не светит все время, заходит на ночь… И нельзя есть одни леденцы.
— Малыш давно не видел леденцов, — и обиженно хлюпнюл носом.
— Будут тебе леденцы, но днем. А сейчас всем спать: и сейну, и варгу, и Малышу.
Одрик едва дотащился до спальни. Кани встречала его, она по примеру Анны устроила днем сиесту и выглядела свежей и отдохнувшей. Он бросил сумку и облепленный багровыми листьями плащ на пол, и обессиленный опустился на кровать.
— Я сделал ВСЕ, мы свободны, — ответил он на молчаливый вопрос Кани.
— Одрик, ванна горячая, давно тебя ждет. Ужин в столовую подавать или сюда?
— Пить мне принеси, чаю горячего, а то воду с упокоища пить нельзя, — Торкана побежала в столовую. Там уже что-то было приготовлено. Торкана проштудировала необходимые главы поваренной книги, чтобы найти походящий рецепт пунша:
"В кружке горячей, но не кипящей воды, заварить чай, через несколько минут процедить. Далее чай смешать с четырьмя ложками лугового меда и двумя ложками сиропа гариамского черного корня. Добавить полкружки гоблинского рома. Смесь разогреть в кастрюле. Пунш подается горячим. "
С точным рецептом пунша, к сожалению, были проблемы. Мед был садовый, а гариамский корень и на ярмарке не найти, обошлась местным аналогом. Ром неизвестно чей, но лучшее, что можно было купить в Караваче.
Согреть напиток для огненной ведьмы — проще некуда. Одрик сделал два глотка,
— Это не чай.
— Тебе не нравится?
— Нет, нравится. Просто не ожидал, — он поставил бокал на столик и прилег на подушку. — Я немножко отдохну и тогда… — и отключился.
Кани не решилась будить спящего Одрика. Мокрым полотенцем стерла брызги дорожной грязи с его лица, смыла въевшуюся пыль склепа с его рук. Один его сапог был снят наполовину, дальше у него дело не пошло. И не самое страшное, что на сапогах все непролазная грязища дождливого Каравача, а то, что снимая их, она — потомственная аристократка, должна поклониться мужчине в ноги. В ее Роду такое немыслимо, во всем Ричелите немыслимо. Но Род Эльдингов брезгливо отвернулся от нее, от ее проблем, и из столицы пришлось уехать. Так какое ей дело до них? А он… От него пахло варжьей сбруей, потом и пылью, и еще примешивался слабый металлический запах. Просто есть ОН, и весь остальной мир, и угадайте с одного раза, что для нее важнее.