За забором громко завыли и защелкали челюстями дворовые криллаки, Мара тоже перетекла в криллака и рявкнула, они дружно заткнулись. Я заглянула в щелку в заборе. В доме открылась дверь, и на пороге показался высокий широкоплечий мужчина:
— Это кого там принесло, на ночь глядя?
— Пустите путницу переночевать…
— Вас там много? — в его голосе опасение…
— Нет, я одна…
— Одна…, кто ж в одиночку, по нашим лесам ходит?
Мужчина между тем подошел к воротам и, крепко держа в руках вилы, приоткрыл створку. И тут после очередной схватки у меня по ногам потекла теплая вода. Отошли воды, все уже скоро… Мужчина увидел меня, мой живот, и растекающуюся по снегу лужу. Он выглянул за ворота и огляделся по сторонам, бросил вилы, подхватил меня на руки и поволок, но не внутрь теплой избы, а куда-то вбок, за дом.
— Лала! Лала! — заорал он во всю силу своих легких. Из двери высунулась женская головка:
— Что ты орешь? Сам что ли справиться не можешь?
— Лала, помогай! Женщина-путница рожает! Воды отошли!
— Ой, я щас…
Схватки уже не прекращались, и идти я не могла, но тут все закончилось, хозяин открыл низкую дверку и на ощупь заволок меня сперва в предбанник, а потом в еще не остывшую парную и усадил на широкие полки. Следом за нами в баню ввалились две высокие статные женщины. Они принесли с собой магический светильник, не пожалели, и тут же взяли все в свои, надеюсь, умелые руки. Мужчина был выставлен в предбанник с приказом растопить печь и греть воду. А меня стали быстро раздевать, оставили только длинную льняную рубашку. Сестры обижено звякнули, закинутые в угол парной. Одна из женщин быстро и со знанием дела заглянула мне между ног.
— Сейчас начнется, там уже все раскрылось.
Она оказалась права, схватки у меня прекратились и начались потуги. Как же хорошо, когда вроде больно, но уже все равно, только очень хочется вытолкнуть из себя эту тяжесть.
— Тужься, еще тужься! Ну же, давай… давай…
Меня не надо подгонять, мне неудержимо хочется избавиться от того, что у меня внутри. Я тужилась изо всех сил и даже больше. Я тужилась и тужилась, тужилась и тужилась, и мне казалось, что этим усилиям не будет конца. Потуги то утихали, то начинались вновь, и я опять пыхтела и тужилась. В какой-то момент мне показалось, что от прилагаемых усилий еще немного и глаза вылезут наружу, и я порву сухожилия на руках, которыми изо всех сил вцепилась в дерево полка. Я орала и от натуги скрипела зубами, и тут внутри что-то сдвинулось и наступило временное облегчение.
— Подожди не тужься пока. Головка вылезла, сейчас я ухвачусь поудобнее и отведу в сторону пуповину. Ну, давай еще… последнее усилие!
Я окрыленная тем, что скоро все закончится, поднапряглась из последних сил и даже закричала от прилагаемых усилий.
— А-а-а…
Разрывающее внутренности и душу усилие закончилось, и в тесной парной послышался тонкий мяукающий голос младенца.
— Вот, смотри мамаша, девочка у тебя… и какая хорошенькая…
В том, что этот красный, измазанный в крови и каком-то дерьме, орущий кусок протоплазмы, хорошенький — у меня есть сомнения.
— А теперь давай прядь волос, вам пора расставаться.
— Зачем это?
— Да чуть-чуть, всего несколько волосинок, пуповинку перевязать. Ой, да мы же нож забыли, крикни Сталгису, чтобы принес.
Через раскрывшуюся дверь в парилку влетает порыв ветра с роем снежинок.
— Родилась в снегопад, будешь счастливой, — обещает Лала моему ребенку. — Вот мне и ножичек принесли, сейчас станешь свободной.
Она тянется срезать прядь волос, но тут ее лицо перекашивает, как будто ей в руку вложили помет шур-фурга.
— Что вы мне принесли? На лезвии кровь! Это тот нож, которым он хвачиков режет?! Ну ладно мужик не соображает, но ты-то должна понимать, нельзя смешивать младенческую кровь со звериной!
Я слышу, как испереживались призрачные сестры в углу, как они рвутся на помощь мне и моей девочке.
— Постойте, у меня есть достойное лезвие, принесите…, - мне протягивают ножны. Вынимаю младшую, она в тесной парилке уместнее. Она соглашается пойти в чужие руки. Прядь моих волос отсечена, пуповина перевязана и отрезана, мы разъединены. Младшая с восторгом впитывает кровь, попавшую на лезвие, по клинку пробегают блики. Сквозь неутихающий крик младенца, слышу, как сестры присягают на верность моей дочери, клянутся охранять ее, как и меня.