Это было жестоко. Она вздрогнула, и он отпустил ее руку.
Тем не менее, он вышел из комнаты, не оглядываясь.
Глава 4
— Какое невезение, — сказала мать Элейн, вглядываясь в испорченную ткань. — Это такое прелестное платье. Как ты думаешь, на нем останутся пятна?
Бледно-голубой был одним из любимых цветов Элейн — цвет зимнего неба. С этим изящным кружевом, окаймляющим рукава, она чувствовала себя сосулькой — холодной и не тающей, независимо от того, насколько жарко горели костры сплетен.
— Хорошо, что это случилось не завтра, — говорила ее мать. — Это было бы так разрушительно для моей лекции.
Позади себя Элейн почувствовала, как ее горничная Мэри остановилась, ее руки на шнурках платья. Мэри слышала всю историю. И без слов Элейн Мэри, несомненно, поняла, что это значит.
— Да, — сказала Элейн. Она хотела говорить успокаивающе, но ее горечь все равно прорвалась наружу. — Потому что, несомненно, твоя лекция важнее, чем пролитый бокал винного пунша на твою дочь.
Но ее мать была так же невосприимчива к сарказму, как и к лукавым намекам.
— Так и есть! — сказала она, просияв. — Я так рада, что ты согласна.
Элейн так долго сдерживала все свои эмоции внутри себя, что оказалась неподготовленной к обрушившейся на нее вспышке гнева — яростной, горячей и неудержимой.
— Нет, — услышала она свой крик. — Нет, это не так.
Она повернулась, и Мэри потянулась к шнуркам, которые свободно волочились за ней.
— Я годами терпела их оскорбления, недомолвки и бокалы с винным пуншем. Ты никогда не спрашиваешь о моих неудачах, но я бы хотела, чтобы ты хоть раз заметила, как это больно.
Леди Стокхерст уставилась на нее.
— Элейн, ты же не расстроилась из-за несчастного случая, не так ли?
— Несчастный случай?
Элейн снова отвернулась от своей горничной.
— Конечно, ты решила, что это был несчастный случай. Мама, они ненавидят меня. Они смеются над тобой. Мы никому не нравимся. Никому.
— Но леди Косгроув всегда такая дружелюбная.
— Она гордится тем, что унижает тебя.
— Но как я могу быть униженной? Мои лекции довольно эрудированы, и -
— Ты унижаешь меня каждый день.
Слова слетели с губ Элейн прежде, чем она успела их как следует обдумать. И вернуть их назад было невозможно. Ее мать сильно побледнела.
Но плотина прорвалась, и излияние гнева было не остановить.
— Знаешь, что я больше всего ненавижу в тех, кто внизу?
Смущенное покачивание головой в ответ.
У Элейн защипало глаза, и перед глазами все поплыло.
— Они заставляют меня ненавидеть тебя, — сказала она. — Иногда. Я ненавижу их за это. Я ненавижу их. Я ненавижу их. Но когда они издеваются над тобой, а ты так легко играешь им на руку… иногда это заставляет меня ненавидеть и тебя тоже.
— Элейн.
Она больше ничего не могла сказать. Она не могла позволить десятилетнему гневу сорваться с ее губ. Но она также не могла остановиться. Вместо этого Элейн слепо повернулась и, распахнув дверь в холл, яростно зашагала прочь.
Она не сломается, она не сломается. Но ее платье было наполовину расстегнуто, и слезы потекли по ее лицу прежде, чем она сделала больше полудюжины шагов. Она остановилась в конце коридора, привалившись к стене, и стала жадно глотать воздух.
Она так долго сдерживала всю свою бешеную ярость; почему сейчас ей так трудно это сделать, просто потому, что она поняла, что будет жить с этим всю оставшуюся жизнь? Что изменило бы еще полвека?
Скрип пола поблизости полностью остановил ее слезы. Она подняла глаза… и ее сердце упало.
Конечно. Недостаточно было того, что они облили ее пуншем. Леди Косгроув, должно быть, послала своего кузена наверх, чтобы довершить е унижение.
Ибо там стоял сам лорд Уэстфелд.
Последнее, что Эван ожидал увидеть в конце коридора, была леди Элейн, платье которой спадало с плеч, открывая полотняную сорочку. Она сидела на полу, свернувшись почти в клубок, сжав кулаки.
Она беззвучно плакала, сдерживая громкие рыдания. Элейн никогда не плакала — по крайней мере, она не делала этого публично. Это заставило его почувствовать, что он вторгается в болезненно интимный момент, который раскрывал ее больше, чем цвет слоновой кости ее сорочки.
Она подняла глаза, увидела его — и ахнула, как будто он ткнул ее локтем в живот.
Но этот момент шока прошел. Ее глаза сузились, и она выпрямилась в обжигающей ярости.
— Лорд Уэстфелд, — сказала она, — что вы здесь делаете? Что ж, вечер еще совсем молод.
Она кивнула в сторону лестницы. Низкий гул голосов был слышен даже сейчас, слегка насмешливо доносясь до ушей Эвана.