— Зачем тебе это? Завтра поговоришь, или напиши ему.
— Он не отвечает. Да и он за меня подрался, может, ты слышала. А я наговорила ему глупостей. Хотелось бы извиниться. И узнавать вообще, как он.
Люба долго сверлила меня взглядом, и я даже слышала, как скрипят ее зубы.
— Я могу провести. Только если это очень важно для тебя.
— Важно. Правда важно.
В зале послышались шумные удары мячей и свисток. Тренировка началась.
— Подожди меня, через час освобожусь! — Сказала Люба и кинулась к спортивному залу.
— Я буду в библиотеке!
— У нас есть библиотека?
Я не успела ответить — она уже скользнула в зал.
***
Некоторое время мы шли молча. Да и что можно было сказать? Очень хотелось спросить, растаял ли между нами лед, но тут же в голове заиграла эта противная одноименная песня, которая какое-то время гремела из всех углов. Теперь никак не получалось придумать, как правильно начать разговор.
— Знаешь, я думала, ты хоть извинишься, — сказала Люба, минут через двадцать нашего совместного пешего путешествия. Справа находилось убранное поле, где то тут, то там валялись подгнившие подсолнухи. Слева же находилось неухоженное гороховое поле, заросшее травой и сорняками. По окраинам обоих полей располагалась небольшая лесополоса. Одной здесь идти было бы, конечно, куда страшнее.
— За что я должна извиниться?
— Ну, не знаю даже. Подумай.
Прямая дорога, изрытая тракторными колесами, хотя бы не размылась от дождей. Сейчас здесь было сухо. Было страшно представлять, что происходило здесь во время ливней.
— Между прочим, я писала тебе письмо, — напомнила я, засунув руки в карманы куртки. Поднялся ветер.
— Ты извинилась за какие-то глупости, а не за то, что натворила.
— Сама-то понимаешь, что несешь?
— Прекрасно понимаю, — скривилась Люба.
— Тогда просвети несведущую.
Тут она затормозила, скрестила руки на груди и с такой агрессией начала говорить, что я даже с трудом могла поверить в ее недавнюю защиту перед нападками дружков Никиты:
— Давай. Я с радостью тебя просвещу. Во-первых, ты уехала в самый трудный для меня период, ничего не сказав, ничего не объяснив…
— Я же всего лишь…
— Не перебивай! — Надрывно закричала Люба, и по спине прошел холодок. А если она просто таким образом заманила меня в безлюдное место?.. — Ты просто исчезла, мама ничего не говорила мне, все вокруг судачили, что ты наткнулась на тела в лесу, хотя их потом нашли в реке! Во-вторых, принесла ни с того, ни с сего такую весть, что начисто изменила мою жизнь. А ведь я даже какое-то время винила тебя в гибели отца. Думала, если бы ты тогда не сказала, он был бы жив!
Ее гнев стал потихоньку утихать, в глазах больше не было слепой ярости — на ее место возвращалась осознанность.
— Что я несу? — Осевшим голосом спросила она то ли у меня, то ли у себя.
— Все нормально, — я кивнула, но внутри все сжалось. — Ты должна мне все это рассказать, чтобы между нами больше не было этой боли. Скажи. Выговорись.
И тут в ее глазах заблестели слезы.
И так серое небо будто вдруг стало еще мрачнее. Мне показался глухой гром где-то вдали.
— Я так хотела удавить тебя, понимаешь? — Сказала Люба и зарыдала вовсю. — Так на тебя злилась, так злилась… И ты уехала, будто назло мне. И бабушка твоя тоже скоро уехала, даже дом вы продали. Будто тебя и не было в моей жизни. Но и отца тоже не было. Со мной была только боль, понимаешь?
— Прекрасно понимаю.
Так и стояли мы, две клуши, посреди полей и рыдали. Вскоре послышался рев старого мотора, и со стороны, откуда мы пришли, показался старенький грузовичок. Остановился возле нас, и оттуда показалось странно знакомое лицо старика с неаккуратной бородой.
— И чего это вы тут делаете, девоньки? — Спросил он скрипучим голосом. Я тут же вспомнила и его, и то, как этот человек любил рассказывать нам в детстве отцовские истории с Великой Отечественной войны, да и свои тоже. До сих пор помню, как он с ребятами бегал в лес к партизанам, иногда по речке, иногда вообще ползком, чтобы передать хоть какую-нибудь еду и припасы. Однажды оккупанты открыли по ним огонь, и совсем еще детям пришлось сидеть в лесу до темноты, идти в обход, чтобы не выдать партизан, и только под утро осторожно вернуться домой.
— Дедушка! — Люба расплылась в улыбке и полезла в кабину. Мне она махнула рукой, зовя за собой. — Мы к другу в Ловлино, дедунь. А ты куда?
Мы еле помещались на неудобном сидении кабины. Рюкзаки кинули в ноги.
— А? В Ловлино? Я тогда вас до первой улицы довезу, пойдет?