Сережа вновь достал телефон, проверил время. В тетради у него стояло только число, тема, да какие-то небольшие рисунки. Я вновь отвлеклась на него и тут же с ужасом поняла, что мне нравится наблюдать за его руками, мягко выводящими четкие линии рисунков. Раньше я не замечала этот его талант. В основном он рисовал деревья, придавая их коре и листьям реалистичный вид. Вспомнилось, как я рисовала деревья — большая палка, несколько маленьких и абстрактная граница листьев. Вот же и намучалась со мной учительница ИЗО, когда я плакалась, что отличница по всем предметам, и мне просто необходима и здесь пятерка.
Почему-то мне не нравилось то, с какими мыслями теперь я наблюдала за его рисованием. Покрытые мозолями руки казались сейчас самыми красивыми на свете. Почему-то хотелось прикоснуться к ним, обхватить и просидеть так оставшийся урок.
— Ты красиво рисуешь, — шепнула я в попытке отвлечься от этих мыслей. Учительница только закончила рассказывать биографию Менделя и приступила к описанию его законов. Но доски в классе не было — ее обещали привезти еще к началу учебного года — поэтому пришлось изучать законы устно.
— Брось, это всего лишь каракули, — отмахнулся он, стараясь говорить еще тише, чем я. Но его бас все равно выделялся среди тишины кабинета. Иногда мы общались записочками, чтобы быть незаметнее. И я решила ответ именно написать:
«Ты себя недооцениваешь».
Быстрая легкая улыбка тронула его губы, и тут же пропала.
Сережа ничего не ответил мне и до конца урока был поглощен своими мыслями.
Разговорить его не получалось даже по пути домой. Он старался не смотреть на меня и, хоть и отвечал на мои вопросы, все же казался отстраненным.
— Слышишь? Это поет зяблик, — подсказала я, когда мы проходили мимо двора, половину которого занимал сад то ли яблонями, то ли с вишней. — Мне Слава сказал вчера, когда мы за сладкой водой ходили. Их тут много.
Ну, вот. Уже начала болтать о птицах.
— Вы с ним подружились? Раньше ты так много о нем не говорила, — заметил Сережа.
— Вроде того. В последнее время мама дуется на меня, и мне кажется, что он пытается компенсировать общение с ней.
— Дуется?
— Обиделась, что у меня плохие оценки по математике. Будто я не стараюсь, — я засунула руки в куртку и стала смотреть под ноги. Не любила я говорить о наших ссорах. Хотя у Сережи с мамой куда сложнее отношения.
— А она... она не против, если я приду? Вы же не общаетесь… Ну, получается, она не знает?
— Это дом Славы, так что я спросила у него, — ответила я, и, заметив на лице друга страх, тут же поспешила его успокоить. — Он уж точно не против. Сказал только, чтобы руки не распускал.
Сережа покраснел и тоже перевел взгляд под ноги.
— Что он несет? Какие руки… Будто он не знает меня.
— В каком смысле?
Отчим еще ни разу не упоминал, что знаком с Сережей лично.
— Вячеслав Дмитриевич очень помог моей семье, когда отца… не стало, в общем. Помог перевести его вещи, кое-что выгодно продать. Даже денег дал, чтобы мама первое время могла кормить и себя, и меня. Тогда-то она и…
Сережа замолчал. Я ничего не говорила, только взяла его за руку. Он перестал краснеть, даже сжал мою ладонь в ответ.
— Тогда она начала пить, — закончил он, хотя я не ожидала, что он продолжит. — Связалась с такой же пропащей компанией. Как-то раз они не закрыли газ у плиты и ушли. Я остался дома один. Меня разбудила соседка, которая иногда приходила проведать маму — хорошая женщина, но как мама запила, почти перестала общаться с ней. Она через дверь учуяла, забежала, забрала меня, и вызвала пожарных. Меня полгода продержали в детском доме после этого. И если бы не Вячеслав Дмитриевич, так бы я там и остался.
— Там было хуже, чем здесь?
— Наверное. Мне просто не повезло с ребятами в комнате. Как-то они разбудили меня посреди ночи, хотели заставить целовать ноги главному среди них. Вроде такой церемонии приветствия. Я отказался. Помимо того, что после этого я неделю провел в больнице, после они еще подговорили других детей со мной не общаться.
— Какой ужас! Тебя хотя бы отселили от них?
— Да, благодаря очень хорошей воспитательнице. Не знаю, как они правильно называются, но я их всегда называл так. Только она решила помочь мне.
Мы замолчали. Трудно было найти какие-то слова, чтобы утешить его. Да и нуждался ли он в утешении? Но и поддерживающие слова было крайне трудно подобрать. Мне казалось, что сказать что-то обязательно нужно, чтобы он не переживал, чтобы показать, что мне его жаль.