В голове сплыл один момент, который не позволил бы мне выбрать иную тему. Мне было лет шесть, мы еще жили здесь. Мы с дядей были на лугу, вывели пастись коз. Я бегала, не в меру счастливая, наперегонки с маленьким козленком. Дядя кричал, чтобы я была осторожна. Но что могло случится ясным летним днем на открытом лугу? Мне казалось, что именно здесь место для беспечности, поэтому спокойно убегала от дяди вслед за беспечным козленком. Как вдруг передо мной промчался конь, огромный гнедой жеребец. Но потом будто передумал, развернулся и помчал на меня. Так страшно мне еще не было. Я замерла на месте, наблюдая, как грациозно и красиво несется на меня эта страшная сила. Козленок был умнее — резко побежал в другую сторону, к своей маме. Помню, чей-то голос вдали, может, даже крик. Или это были мои же мысли? Это плохо отложилось в голове. Но хорошо запомнилось другое. Дядя повалил меня, накрыл собой. Из-под его руки я видела, как конь встал на дыбы, лязгнул его в плечо, заржал и умчался прочь. Или его согнал его хозяин. Это тоже смутно осталось в памяти. Но то, как дядя накрыл меня собой плотно засело в голове. Я даже помню горьковато-древесный запах, исходивший от его одежды. После этого ему пришлось забинтовать почти полтела — плечо и пара ребер были сломаны, врачи даже удивились, как они не задели сердце. Удивительный поступок и поразительная любовь. Когда я плакала и просила у него прощения, он только смеялся и говорил, что предупреждал об опасности, и впредь я всегда должна слушаться страших, но он ни о чем не жалеет. Он говорил, что главное — моя жизнь. Говорил, что я — самое ценное для него.
А ведь он так и не оправился до самой гибели. Все еще ходил криво, все еще страдал от боли в районе сердца. И долгое время мне казалось, что я виновата в его гибели. Что если бы не тот случай с конем, то он был бы в хорошей форме и не дал бы себя убить. Не знаю, насколько это так. Просто однажды, почти сразу как мы переехали в город, зашла в маленькую церквушку возле школы и так разрыдалась, что бедная свечница больше часа проводила со мной сеанс психотерапии. Она тогда сказала: «Ты виновата в этом настолько же, насколько виновны бабка с дедкой в том, что не уследили за Колобком». Некоторые вещи просто случаются, и мы не можем знать, что было бы, если б что-то пошло иначе. Это просто не в наших силах.
Конечно, я не описывала в сочинении ничего, кроме конкретного случая с конем. Попыталась описать настолько красочно и детально, будто это случилось только что. Перечитала, подправила ошибки, но потом вдруг ужаснулась. Я же не знаю, что писать в трусости! Мой взгляд метнулся к часам. О, ужас! Прошел почти час.
Я оглянулась на ребят. Все склонились над листами и что-то быстро писали. Сережа тоже внимательно работал над сочинением. Никто не сидел, как я, и не паниковал. Руки тут же принялись дрожать. Нужно ли сменить тему? Выбрать другую? В чистовик я еще ничего не вносила, и время есть. Только идей никаких… Тем более я уже так красиво все описала.
Все, кроме трусости. Кого бы мне ни удалось вспомнить, все никак не сходились по смыслу с первой «храброй» частью. А ведь смысловая линия крайне важна для сочинения. Нельзя же написать, что храбрый хороший только потому что храбрый, а вот трусливый — плохой, потому что он не храбрый. Бред же! Хотя на самом деле я понимала, что даже такую мысль смог бы донести кто-то более талантливый, нежели я.
Мое место было на последней парте у стены, нас рассаживали учителя строго по списку. Так что и в окно посмотреть я не могла — все время натыкалась на пишущих ребят и начинала волноваться. Вдох-выдох. Вдох-выдох! О, НЕТ! Кто-то уже переносил сочинение на чистовик! Время показывало, что прошло полтора часа, не мудрено!
Я попыталась глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Решение проблемы не представлялось чем-то легким. Но, поднатужив свои нервные окончания, я сумела добиться того самого яркого, почти шокового озарения.
Онегин! Как же я не любила этого напыщенного пижона, испортившего жизнь стольким людям. Да, принято винить Ольгу за легкомыслие, ведь где это видано, чтобы женщина хоть где-то была невиновна. И раньше я тоже ее винила в том, что она быстро забыла Ленского. Но откуда мы знаем, что она чувствовала и как переживала? Она лишь отвечала на ухаживания Онегина, который умел быть обольстительным, когда хотел. Гордыня и баловство толкнули Евгения оскорбить друга, а добавившаяся к ним трусость не позволила закончить дуэль мирно. Ведь тогда про него стали бы пускать слухи, тогда бы он перестал быть таким замечательным в глазах других людей. Он струсил спасти друга ценой своей пресловутой чести, что явно контрастировало с поступком дяди, рискнувшим своей жизнью ради меня. Это я сделала своим главным тезисом.