Она замахнулась на него еще раз, но он перехватил ее руку. Стало так неприятно и больно, будто удар предназначался мне.
— Делай, как знаешь, папашка. Не собираюсь с вами разговаривать! — Сказала мама и вышла из кухни, громко хлопнув дверью.
Слава присел около меня. Теперь я сверху вниз могла рассмотреть его лысеющую голову.
— Что случилось? Она так истерила, я толком ничего не понял. Что ты такого натворила?
Я не смогла сразу ответить.
— …знала, ч-ч-ч-то т-так б-бу-бу-будет, — глотая слезы, сказала я. Слава нахмурился.
— Ничего не понимаю. Что ты знала?
Слава передал мне кухонное полотенце, и я высморкалась. Понадобилось еще время, чтобы хоть как-то успокоиться. Внутри стало невыносимо тяжело. То, чего я боялась, случилось. Теперь меня будто придавил танкер — так тяжело было в груди. И эта тяжесть мешала мне говорить, мешала думать и даже дышать.
— Сегодня было родительское собрание. Т-там, — голос мой дрогнул, и я едва не зашлась новыми рыданиями. — Там ей рассказали, что я больше не отличница. Мне по алгебре поставили четыре…
— И все? — Удивился Слава. — Из-за этой вот ерунды такой скандал?
Слезы вновь овладели мной. Слава обнял меня и говорил, какая это все ерунда. Но какая же это ерунда? Для меня это было важно! Одиннадцать лет я шла к цели — принести маме золотую медаль, и теперь этой цели меня лишили. Что мне теперь делать? Она не заговорит со мной, не обнимет, не будет хвалиться перед другими моими успехами… Про меня забудут.
Я попыталась объяснить это Славе, но он продолжал твердить, что это пустое. Он не мог меня понять, а значит, не мог помочь. И все же он дождался, пока я успокоюсь, заменил остывший чай в кружке, заставил выпить все до капли и только тогда проводил до лестницы.
В комнате я упала на кровать, легла на бок, обняв ноги, и уставилась в окно. Голое дерево неистово дрожало под порывами ветра. Серые облака во все небо неслись пугающе быстро. Перед моими глазами день постепенно сменился сумерками. В комнате стало темно, но мне будто бы не было до этого никакого дела. Телефон в сумке иногда жужжал от сообщений. Они тоже были совершенно неинтересны. Я будто отделилась от собственных мыслей. Тревожные или, напротив, умиротворенные наблюдаемой за окном погодой — они будто отделились от меня невидимой стеной. Я наблюдала их со стороны, как за подкинутыми к двери орущими котятами. Откуда они пришли? Разве они мои? Нет, я никак не отношусь к ним, извините. В первый раз вижу.
Было так пусто и в тоже время так больно, что трудно передать. Конечно, мне не сломали пальцы, не разбили нос и никак иначе не повредили тело. Но душе было больно. Иногда я задумывалась — как понять, что душа есть? Понятие о ней ведь возникло так давно, еще до христианства. Что-то интересовало людей внутри нас самих, до чего нельзя коснуться или распознать на вид. Наблюдали несчастных, которых сейчас зовут душевнобольными, и думали, что именно в них не так? Ощущали «бабочек в животе» при виде предмета воздыхания и чувствовали надлом каждого их крыла при отказе? Было бы интересно почитать, что думали мыслители древности про душу…
По комнате скользнул луч света. Навряд ли это мама. Но даже со Славой не очень хотелось сейчас говорить. Вероятно, он подумал, что я сплю, поэтому также тихо прикрыл дверь.
О чем я думала? Ах, да, про Древний мир. Интересно, почему именно после падения Римской империи мир так сильно изменился? Говорят, в Европе до сих пор главные дороги построены по примеру Древних времен. Здорово, наверное, проложить такой маршрут, который будет актуален на тысячелетие…
Наверное, я даже не заметила, как уснула. Но проснулась, когда дверь вновь тихонько зашуршала по паласу, и приглушенный свет из коридора осветил часть комнаты.
— Спишь? — Едва слышно спросил Слава. По началу мне не хотелось отвечать. Не хотелось ни с кем говорить. Но едва прямоугольник света начал уменьшаться, я подала голос тихим: «Нет». Губы пересохли, и с трудом отрывались друг от друга.
Слава присел на край кровати. Поначалу спрашивал, как я себя чувствую, не болит ли чего, а я односложно отвечала. Странно, но даже физически ощущалась какая-то неуверенность от него, какая-то неловкость. Мне стало дурно.
— Ты… — Слава тяжело выдохнул. Слова давались ему нелегко. — Ты же помнишь, о чем мы говорили с мамой сегодня днем?
«Говорили»? Если он так считает, то пусть будет так. Но разговором я бы это не назвала.
— И что ты думаешь?
Я пожала плечами. Ничего не думаю.