Еще с другого конца кабинета было слышно беснующихся пятиклассников. Я очень надеялась, что это наша классная руководительница задерживается в столовой, и пулей подлетела к классу. И правда — в классе не было учителей, а при виде меня дети на секунду замолкли.
— Че надо? — Спросил один из мальчишек в помятой, высунутой одним концом из-за пояса, рубашке.
Я молча прошла в конец кабинета, заглянула за шкаф, служащий нам некой ширмой, за которым находились вешалки. Быстро схватила вещи и помчалась к выходу.
— А мы все расскажем, — сказал другой мальчик противным детским голоском.
— Будешь фестеркой, — передразнила я его, и класс зашелся смехом. — У ябед голос никогда не сломается.
Когда они поутихли, по-серьезному попросила про меня ничего не говорить. В коридоре я услышала знакомый стук каблуков по старому скрипучему деревянному полу. Я могла только по звуку обуви и характеру скрипа определить, кто именно идет. Пришлось спрятаться за дверью, что вела в подвал. Нам строго-настрого запрещали туда ходить, но на ключ его почему-то никогда не запирали. Дождавшись, когда классная руководительница зайдет в класс, я немного постояла, проверив, не выдадут ли меня дети. Вроде после ругани на шум, учительница перешла к проверке домашнего задания, и никто ничего не вякнул.
Я направилась к выходу, надеясь не встретить по дороге завуча. Но на моем пути к свободе встал только охранник, сурово поинтересовавшийся, не прогуливаю ли я.
— Что вы, мне плохо стало, — я попыталась сделать настолько ослабевший голос, насколько только могла. — Можете у Зои Ивановны спросить, она меня отпустила.
Конечно, он ничего не станет проверять, я это знала. Сменные балетки я запихала в рюкзак — никогда не любила носить сменку в руках. Поэтому у меня никогда не могло быть красивых сумочек для школы, только какие-нибудь огромные рюкзаки, в которых можно, в случае чего, уместить хорошие кроссовки.
Домой идти нельзя было из-за Славы. Да и по улице тоже не следовало шастать, соседи могли настучать родителям. Нужно было придумать такое место, где меня бы никто не знал и даже не видел.
Печальная мысль охладила разожженный первым прогулом авантрюрский запал. Такое место было, и меня там точно никто не узнает.
Моя старая улица находилась на другом конце поселка. Путь был не близкий, я надела наушники и, проверяя, не выбежала ли из какого проулка на меня какая-нибудь собака, направилась к дому, в котором выросла.
Чем дальше от школы я уходила, тем печальнее становился вид. Более современные кирпичные дома с хорошим забором и небольшим насаждением вечнозеленых кустиков перед участком постепенно сменялись аккуратненькими побеленными хатками со свежевыкрашенными синими или зелеными ставнями, гогочущим подворьем, оглушительно работающими пилами где-то в гараже или в отдельной мастерской. Но потом все чаще между такими участками попадались заросшие засохшим плющом покинутые дома с пустующими окнами, пустыри, на которых навсегда покинутыми оставались развалины старого семейного гнезда, неухоженные, дряхлые домики, в которых еще горел свет, а на цепи чахли дворняги со слипшимися гноем глазами.
Я шагала около часа, а попала в какой-то иной мир. Даже убрала наушники. Раньше это место было таким… живым. Дело не только в голых деревьях или грязи на гравийной дороге. Дело в страшной, мрачной тишине, которую нарушали редкие вороньи крики.
И все же несколько живых домов еще наблюдались. Видимо, их скупили по дешевке, не заботясь о том, что происходит вокруг. Таким людям и депрессия не страшна. Будь такими большинство, психологи бы разорились.
Сердце сжималось от одной мысли о том, во что превратился наш дом. Мама говорила, что продала его хорошим людям, но насколько хорошим? Живут ли они там еще? Может, мама тут и была после переезда, но точно без меня.
Как бы ни было страшно представлять осыпавшуюся, вздувшуюся побелку дома или выбитую пьяницами-дебоширами дверь, разбитые окна, за которыми в темноте виднелась бы разоренная гостиная или спальня, я все равно побежала. Рюкзак неудобно трепыхался позади, больно ударяя по копчику. Спина быстро вспотела. Но это было неважно.
Я пробегала мимо дома деда Степы, у которого были самые злые гуси района. От них мы вдоволь набегались с Любой и мальчишками, когда лазили воровать вишню. Пронеслась мимо дома бабушки Веры, у которой когда-то был самый красивый деревянный забор, выкрашенный в нежно-персиковый цвет. Оставила позади садик тети Русланы, в котором я часто играла одна с куклами в фей, когда никто больше не хотел гулять. Вокруг меня пестрым вихрем проносились наполненные цветом и жизнью воспоминания, тут же сменяясь черными и серыми красками реальности. Садики заросли пожухлыми сорняками, заборы сгнили, обнажив целые метры нескошенной травы, остатки ставен покосились, гусей сменили вороны и грачи, вишневые деревья срубили.