— Мама, я хочу кушать! — В слезах воскликнула я, с громким звуком роняя вилку с пюре в тарелку.
— Все хорошо, мы же с тобой, — мягко говорила мама. Я даже забыла, что она так умеет.
Слава смотрел на меня с молчаливым бессилием. Мне было больно осознавать, что этот почти чужой мне человек вынужден сидеть со взрослой девицей, как с ребенком. Но еще хуже было от того, что в голосах тех, кто был тогда с дядей в лесу, я каждый раз боялась узнать его.
— Вы нужны были мне раньше! — Сорвалась я, даже не зная, отчего начала злиться. — Сейчас мне просто нужно поесть. Я просто хочу поесть…
Я спрятала лицо в ладонях и истошно зарыдала. Мне было ужасно плохо, но как от этого избавиться, было совершенно непонятно.
Слава подорвался и заметался взад-вперед, пытаясь успокоиться.
— Ей нужно к врачу, чего ты тянешь, я не понимаю? — Закричал он на маму, отчего я зашлась еще сильнее.
— Не ори, — попросила мама, продолжая поглаживать меня по спине.
— «Не ори»? — Повторил он и развернул мамин стул. Теперь он смотрел ей прямо в лицо, да с такой яростью, что даже у меня внутри все сжалось. — «Не ори»? Как мне не орать на тебя? Что ты сделала с ней? Как довела до такого?
— Я сделала?! Не надо перекладывать все на меня! Я виновата, но и ты…
Если бы я могла передать этот разговор дословно, то тут было бы несколько страниц, полностью исписанных матерными выражениями разной степени вульгарности. Но, к сожалению или к счастью, такое считалось бы высшей степенью безвкусным. Да и смысла в себе особого не несло. Обычные попытки уколоть друг дружку больнее. Ничего вразумительного.
— Я тебе сколько уже твержу — давай обратимся к психотерапевту, но ты…
— Моя дочь — совершенно здоровый человек! Она не нуждается ни в каких медикаментах!
Но ей все же пришлось пойти на уступки. Как-то вечером мне будто что-то сдавливало горло. Странное, ужасающее чувство, лживое и пугающее. Дышать-то я могла. Но мне было как никогда страшно. Я носилась по комнате, открывала окна, пыталась вдохнуть как можно сильнее. Не помню, когда бы мне было так страшно. Даже когда мне стали приходить сообщения от Никитиных дружков, было не так плохо. Но вот почему мне так страшно?
Слава нашел частного психотерапевта, у которого я бывала на приеме трижды в неделю. Даже не представляю, во сколько ему это обошлось. Только вот ничего не помогало. Прошло больше месяца, наступила весна, а я похудела так, что стали видны ребра.
В то утро я никак не могла встать с постели. Мама несколько раз приходила меня будить, но потом побежала на работу, боясь опоздать. Раньше она никогда не опаздывала. Когда зашел Слава и спросил, не нужно ли меня подбросить до школы, я, не поворачиваясь и не отрывая головы от подушки, еле слышно сказала:
— Я не хочу в школу.
Кровать заскрипела, матрас чуть провис. Он присел на край постели.
— Хорошо, как скажешь, — довольно быстро согласился он. В последнее время он старался сделать голос как можно более бодрым. Возможно, так посоветовала мой психотерапевт. Иногда я слышала. Как он с ней созванивался в кабинете. — Только давай спустимся вниз, поедим. Я вчера купил твой любимый йогурт.
Одинокая слеза упала на подушку. Где появилась одна, там будет и истерика — такое правило действовало на меня.
— Давай, пойдем, нужно уже таблетки пить — Слава легонько потряс меня за руку. Так могло быть каждое утро. Он мог будить меня маленькую также ласково, как и сейчас большую и беспомощную.
Мне хотелось рассмеяться. Хотелось обнять отца, которого у меня никогда не было, и ощутить себя принцессой из сказки. Ощутить себя в безопасности. Показать, как сильно я ему рада. Но я лишь беззвучно зарыдала.
Слава поднялся.
— Если захочешь… я буду в кабинете, — в голосе его теперь было лишь сожаление.
Ну, вставай, клуша, обними его, возьми за руку и идите вместе завтракать! Хватит уже лить слезы!
Но я не могла. Дверь закрылась, а я закричала в подушку. Грудь будто сдавили железными тисками. Я опять причинила ему боль, хотя Слава делал ради меня все. Я мерзкая, ужасная, гадкая…
Я била себя по лицу. Не знаю, зачем и почему, но тогда мне казалось, что так правильно. Лучше физическая боль, чем то, что творилось у меня внутри. Будь в тот момент моя воля, я бы собственными руками достала из горла тот злополучный комок, что всегда появлялся в минуты слабости, и выбросила в печь. Но благо так далеко я не зашла.