— Спорим, она беременна? — Сказал Сережа, вырисовывая в тетради изящное дерево.
— Даже не буду спорить.
— И еще серий двадцать они будут выяснять, кто отец: Педро или Рамирес?
— Все-все, ты доказал, что умеешь думать, молодец.
Сережа толкнул меня плечом. За это я нарисовала кое-что неприличное в его тетради, пока он отвлекся на очередной душещипательный разговор влюбленных. Я до сих пор помню, как он закатил глаза и перевел на меня многозначительный взгляд. Тогда меня кольнула странная мысль, что на самом деле, у него на редкость красивые серо-зеленые глаза, хотя раньше я этого как будто не замечала.
— Я вообще-то планировал нарисовать там собаку, — пожаловался он. — Теперь нарисую тут тебя.
Я прыснула.
— И как ты из этого сделаешь меня?
— А вы чем-то похожи. Как говорят генетики? Близкородственное?
Теперь уже я пнула его плечом, но очень неосторожно. Стесанный, будто кто-то собирался отскрести верхний слой, расписанный многими поколениями учеников и изрядно шатающийся стол покачнулся. Телефон с громким стуком выпал из пенала. Учительница даже не обратила внимания, поглощенная спором с Федором по поводу применения им закона Ома для полной цепи. Но несколько одноклассников обернулись с глупыми ухмылками.
— Мне кажется, у нее будет дочь, — сказал Сережа, когда прозвенел звонок и мы начали собираться.
— Почему?
— Ну, это классический такой троп, когда у серьезного, крутого дядьки рождается дочь, и с ней он становится «папулей-лапулей».
— Папулей-лапулей? — Меня уже второй раз за час передернуло от странных обращений.
— Именно. Говорю же — троп избитый.
Перемена была длинная. Не обычные десять минут, а пятнадцать. Я даже успела отвыкнуть от городских коротеньких перерывов. С тех пор, как в прошлой школе ввели третью смену, почти все перемены сократили до пяти минут. Нечего удивляться, что в итоге у меня случилось такое расстройство пищевого поведения.
К моему удивлению, Сережу остановил Витя. Руки, по обыкновению, засунул в карманы, рубашку одним концом небрежно выпустил наружу. Коротко стриженные волосы и накинутая спортивная куртка дополняли его образ классического гопника.
— Пошли, подымим? — Предложил он Сереже, и тот, к моему удивлению, согласился. Я привыкла, что мои прежние одноклассники ходили за гаражи вместо уроков труда, но здесь я с таким встречалась впервые.
Сережа согласился. Я уперла руки в бока.
— Никуда ты не пойдешь, — заявила я важным тоном.
— Я сейчас за курткой сгоняю, — сказал Сережа Вите, проигнорировав мой выпад. Я схватила его за руку.
— Кажется, ты не понял. Ты. Никуда. С ним. Не пойдешь, — отчеканила я.
— По-моему, это называется абьюз, — процитировал он сестру, чем окончательно меня взбесил.
— Это называется втолковыванием ума бесхребетному созданию, идущему на поводу у типа «крутых» ребят, — выпалила я, повысив голос. На нас стали оборачиваться проходившие мимо ученики.
— Тебе не пришло в голову, что это может быть мой выбор?
— Приходило. Потому что такая тупость могла прийти только такому идиоту, как ты!
Я развернулась и направилась в другую сторону. Меня ужасно злило, когда абсолютно здоровые люди решали вдруг вредить себе же. Взгляните на меня — эта худоба не мой выбор. А у вас есть возможность жить обычную, хорошую жизнь. Глупо портить ее, тем более собственноручно.
Рядом с кабинетом информатики, закрытым не только обычной дверью, но и решетками, находился актовый зал. Я думала, учитель будет на месте, ведь еще ни разу не видела его обедающим в столовой, но потом вспомнила, что на этой неделе по школе дежурит именно его класс. Поэтому он просто был обязан каждую перемену проводить в столовой и следить за порядком.
Из актового зала доносилась красивая мелодия на пианино. Или фортепиано. Я не разбиралась. Но даже несмотря на фальшивые нотки, на взгляд далекого от музыки человека вызванные расстроенным инструментом, в мелодии чувствовалась страсть и красота.
Мое любопытство давно уступило место суровой рациональности. Но сейчас, в основном от нечего делать, мне захотелось хоть одним глазком заглянуть в актовый зал. Может, там проходила репетиция ко Дню космонавтики? Или на Девятое мая уже что-то готовили?
Дверь оказалась не заперта. Выкрашенная дешевой голубой краской с застывшими подтеками, она противно скрипнула. Но юноша за инструментом этого будто не замечал. В зале сейчас были двое — он и музыка, и это завораживало. Казалось, для него остальной мир не существовал. Меня всегда восхищали такие люди, которые могут утонуть в любом занятии.