— Ты сегодня так и сияешь! — Заметил Сережа. Мы сидели на алгебре и пытались понять, как решать интегралы. Конспекты мало чем могли помочь, поскольку для расшифровки иероглифов нужно как минимум несколько лет. А букв тут уже давно становилось все больше и больше.
— Я всегда сияю, просто ты не замечал, — улыбнулась я и вновь взглянула на записи с прошлого урока. — Слушай, как думаешь, какова вероятность, что математики просто придумали свой язык, типа азбуки Морзе, и на самом деле просто оскорбляют нас.
— О, то что математика меня оскорбляет, я понял еще в пятом классе. Вот это уравнение, например, переводится, как…
Ругательства приводить мне не очень хочется, но я так засмеялась, что учительница не могла не заметить этого.
— О, ты сделала страшную ошибку, — поджал губы Сережа. — Никаких улыбок и смешков в математическом классе. Нужно это на двери написать.
Ох, как же он оказался прав. Меня вызвали следующей, а я ни в зуб не могу решать эти примеры. Пришлось долго и мучительно расписывать все у доски под причитания Жабы о моей медлительности.
— Мы весь урок будем один пример решать? — Спросила она, окончательно выйдя из себя. — Это тебе не смеяться, да?
— А что такого в том, чтобы посмеяться? — Не выдержала уже я. Руки затряслись, мел противно скользил, а не могла понять, что мне делать. Стало вдруг так страшно, аж дышать пришлось активнее. И при этом я злилась. Как можно наказывать человека за радость?
— Поогрызайся мне еще, хамка! Ты учиться пришла или разговаривать?
Я промолчала. Обида комом подступила к горлу. Продолжая решать, я даже не заметила, как заплакала.
— Только слезы лить и умеете, — продолжала Жаба давить на меня. И никто не хотел мне помочь.
— Нина Федоровна, подойдите ко мне, пожалуйста. У меня тут вопрос есть, — раздался голос Амины, одной из моих одноклассниц. Никаких вопросов у нее не было, я знала. Она ни разу не задавала вопросов и занималась подготовкой к профильной математике с преподавателем МГУ. Но ее жалость лишь подтолкнула новый поток слез.
— Не могу. Вот, жду, когда сподобится решить.
Я физически ощущала на себе ее взгляд. Будто кто-то кинул в меня шкаф и заставил нести его на вершину Эльбруса. Взгляд плыл, формулы путались. Я поняла, что использовала не то правило для раскрытия скобок уже после третьего «равно».
— Это тебе не разговаривать с мальчиками. Садись, не мучай нас.
Когда я повернулась, и все увидели мое заплаканное лицо, даже шуршание тетрадей прекратилось.
— Нина Федоровна, вам следует извиниться.
Это был Сережа. У меня даже сердце ухнуло вниз, так испугалась за него.
Рука Жабы зависла над ее тетрадью, где она уже успела выставить свою любимую «два». Ее любимчики раз в неделю оставались после занятий и переносили записанные оценки в электронный журнал. И теперь, похоже, Сереже никогда уже не быть в их числе.
— Ты пререкаться со мной будешь? — Затряслась она, да так, что промелькнула мысль, не случился ли у нее удар. — Еще никогда за все сорок лет в школе мне так не хамили дети!
— Вы довели ее до слез, какое здесь хамство? — Не унимался Сережа. Я как могла крутила головой, показывая, чтобы он не продолжал. Но видно, отступать уже было некуда.
— Да что ты! — Тон Жабы не оставлял надежды на будущее. Она улыбалась такой же приятной улыбкой, какой маньяк смотрит на растерянную жертву. — Иди-ка ты, дорогой мой, вон из класса. Я тебя не аттестую, вот и все. Ко мне на занятия можешь больше не приходить.
Сережа только пожал плечами, собрал свои вещи и, проходя мимо, подмигнул мне.
Что это могло значить? Он хочет, чтобы я шла за ним? Или просто имел в виду, что все хорошо? Я тупо глядела ему вслед, не решаясь, что-нибудь решить.
— Ты так и будешь столбом стоять? — При этих словах Жабы я аж подпрыгнула и, оборачиваясь, прошла на свое место. Я даже не была уверена, что ее слова не относились ко мне и что мне не следовало последовать примеру Сережи. Все то время, пока она прохаживалась глазами по классу, я тряслась и ждала, когда придет черед и мне выйти с позором. Но Жаба лишь выбрала новую жертву и продолжила нервно шагать по кабинету и критиковать решение на доске.
Весь оставшийся урок я пыталась не разрыдаться окончательно. Мне было ужасно стыдно за прокол у доски, страшно за Сережу и его аттестат, к тому же мучило сильное чувство вины перед ним. «Но я ведь не просила его заступаться!», — прошептал коварный внутренний голос. «Не будь дурой, ты сама у доски жалела, что никто тебе не помогает!», — перекрикивал его другой. С одной стороны, я винила себя, ведь это из-за меня теперь у Сережи проблемы, с другой — винила его самого, ведь теперь моя же совесть настроилась против меня. Я разрывалась между тем, чтобы выйти из кабинета и навлечь на себя гнев учителя, и между тем, чтобы спокойно досидеть остаток урока. «Вдруг Сережа все это время ждал тебя за дверью? Вдруг он больше не посмотрит на тебя? Так ты отплатила ему за все? Ведь он один решил дружить с тобой, между прочим», — продолжала давить совесть. Злость на Жабу и вина перед Сережей забирали все мои мысли. Глаза бегали по строчкам правил, но все пролетало мимо. Решение примеров приходилось искать в интернете, держа телефон под партой на коленке.