— Ступай за мной, так велено, — произнес монах в красном.
— Куда идти-то?
— В лазарет. Брат Сименон приказал мне найти тебя. Сказал, что это срочно.
Из глубин горы снова послышался стон, от которого кровь стыла в жилах.
— Хорошо, — ответил Афанасиус посланцу. — Я было собрался подняться по этой лестнице в пещеру приношений, там нужно поменять расписание дежурств. Думаю, с этим можно подождать.
Габриель вжался в дверной косяк и наблюдал, как монах в красной сутане уводит Афанасиуса по коридору, а вместе с ними удаляется и слабенький огонек масляной лампы. В наступившей полной темноте он еще прислушивался к удаляющимся шагам, пока те не затихли окончательно, потом шагнул в коридор и двинулся тем же путем, которым они шли с Афанасиусом. Вынул из кармана свой фонарик и включил, прикрывая свет ладонью. Впереди показался поворот, а затем лестница, ведущая наверх, — надо надеяться, та самая, на которую туманно намекнул Афанасиус.
Несколько минут подъема по лестнице — и Габриель почувствовал слева приток свежего воздуха, идя навстречу которому он благополучно добрался до нужной пещеры. Снял монашеское одеяние, аккуратно свернул и положил на низкую полку, после чего подошел к краю люка. Веревку колокола он закрепил длинной доской — здесь был целый штабель таких. Руки Габриеля по-прежнему были слабыми, но мысль о том, что сила тяжести на этот раз будет работать на него, успокаивала. Он снова надел рукавицы и потянул веревку.
Сюда он поднимался в надежде отыскать карту, которая приведет их в древний священный край. Покидал же Цитадель он с пустыми руками, питая очень и очень слабую надежду на то, что Афанасиусу удастся где-то в архивах напасть на давно остывший след. Габриель посмотрел на светившую в небе луну и подумал о Лив, которая сейчас, должно быть, уже где-то неподалеку. Он ведь обещал, что она может на него положиться, но все же подвел ее. Не сумел защитить ее, не сумел найти ту единственную вещь, которая только и могла освободить Лив от последствий мрачного пророчества, опутавшего девушку по рукам и ногам. Эти мысли угнетали его, когда он обмотал веревку вокруг ноги и шагнул на платформу, а затем соскользнул с нее как человек, которого подвергают медленному повешению.
78
К тому времени, когда Афанасиус добрался до лестницы, ведущей в лазарет, звук, который он уже слышал в верхней части горы, превратился в целый хор стенающих грешных душ. С каждым шагом эти стоны звучали все отчетливее, и ему потребовалось напрячь всю свою волю, чтобы продолжить путь. В общем шуме теперь можно было различить обрывки слов. То были жалобы и причитания, среди которых чаще всего повторялось «прости мне грехи мои».
Внизу, у лестницы, его встретил страж в белой маске, резко выделявшейся на фоне красной сутаны, с надвинутым на лицо капюшоном. Еще один страж стоял у дверей главной палаты — той самой, из которой доносились вопли и стоны. Когда Афанасиус подошел ближе, страж протянул ему маску и молча наблюдал, как монах ее надевает. Лишь после этого Афанасиус смог подойти к двери и постучать громко, чтобы перекрыть царивший внутри страшный шум. Послышался стук отодвигаемого засова, и дверь отворилась.
В палате глазам Афанасиуса предстала наглядная картина адских мук. Восемь коек, которые он уже видел, стояли в совершенном беспорядке, перегораживая всю палату. Их сдвинули со своих мест беспокойные больные, которые яростно метались из стороны в сторону. Все монахи были раздеты, на них остались лишь набедренные повязки; несчастных привязали к койкам, как раньше был привязан брат Садовник. И симптомы у них были те же самые: густая сыпь нарывов, покрывших почти всю кожу; глубокие раны в тех местах, где они до крови расчесывали и сдирали кожу, пока их не связали; не смолкающие ни на минуту жалобные стоны и причитания, вызванные нестерпимыми муками.
Громче всех вопил монах на ближайшей к двери койке — он сумел как-то освободиться от пут и теперь свободной рукой расчесывал кожу, глубоко вонзая в нее ногти. Под его ногтями нарывы лопались и кровоточили, заставляя несчастного вопить сразу и от боли, и от облегчения. Два брата-лекаря пытались заново связать его, их перчатки скользили по телу, покрытому липкой коричневой жидкостью, сочившейся из лопнувших нарывов. Третий нацелился шприцем на плечо дергающейся руки, приноравливаясь к ее движениям, пока не попал наконец в цель. Успокаивающее средство быстро подействовало, искаженное страданием лицо больного расслабилось, и Афанасиус узнал того молоденького испуганного монашка, которого заметил в свое первое посещение палаты.