— До свидания, Демид, — сказала женщина, — вы ничего не будете иметь против, если я на какое-то время… а возможно, и на всю жизнь, останусь с вами?
— Буду очень рад, — через силу проговорил Демид, — очень.
— Спасибо, — послышалось на прощание. Демид минуту постоял на пороге, проводив взглядом отчима, потом для чего-то, резко надавив на дверь, запер ее на ключ.
Что смутило его, вызвав горькое чувство одиночества? Ревность, обида? Настало время, о котором ему как-то и не думалось прежде. Трофима Ивановича, единственного человека, которого он мог назвать родным, у него намеревались отнять. Он никогда не задумывался над вопросом, любит ли он отчима, а сейчас выяснилось, что любит. И одновременно он ясно почувствовал, что и Софья ему не безразлична. Вдруг пришло воспоминание: когда-то в журнале он видел ее портрет. Она была известной гимнасткой, о ней писали в газетах, как о будущей чемпионке, и вдруг имя ее исчезло, забылось. Позднее в спортивной газете промелькнула заметка о тяжелой травме, полученной ею во время тренировки. Очевидно, гимнастке пришлось бросить спорт.
…Встал, вышел в коридор. Зайти к Павловым или поздно? Конечно, зайти, Семен Александрович недавно вернулся с работы.
— Проходи, проходи, — весело встретил он Демида. — Садись. Чаю хочешь? Лера, угости-ка нас чайком.
Валерия Григорьевна, невысокого роста, стройная, с гладко причесанными густыми темными волосами, с энергичной походкой молодой девушки, всегда улыбчивая, приветливая, неизменно наполняла сердце Демида радостью и покоем: с замиранием он вспоминал, как она мыла его, маленького. От нее пахло мамой…
— Ну, как твои дела, солдат? — спросил Павлов.
— Не знаю.
— А я знаю, — ответила Валерия Григорьевна, — Трофим Иванович собрался жениться? Да?
— Будто бы, — потрясенно ответил Демид.
— Давно пора, — решил Семен Александрович, — противоестественно, когда такой здоровяк холостякует. И жена нужна, и дети…
— А я? — спросил Демид.
— А что ты? Тебя он уже вырастил. Ты солдатом завтра станешь, У тебя скоро своя жена будет. А ему пора и о себе подумать. Странно, что этого не случилось раньше.
— Значит, по-вашему, тут все нормально? — Несогласие все еще терзало сердце Демида.
— Абсолютно и категорически. И пусть тебе не кажется, что у тебя украли отца или отчима, одним словом, родного человека.
Демид густо покраснел: как смог прочесть его мысли Семен Александрович?
— Не о нем, а о тебе разговор, — продолжал Павлов. — Как вернешься из армии, что собираешься делать?
— Пойду к вам на завод.
— Ты видел когда-нибудь, как работает большая электронно-вычислительная машина? Хочешь посмотреть?
— Еще бы! С радостью.
— Ты обязательно будешь счастливым, — засмеялась Валерия Григорьевна и мягкой рукой спутала пышную шевелюру Демида, — иди спать, все будет хорошо.
Глава четвертая
На другой день Семен Александрович постучал к Демиду в семь часов. Красивым был Киев в это свежее осеннее утро. На высоких каштанах и кленах, которые уютно затеняют Фабричную улицу, нет-нет да и сверкнет золотом лист, оттеняя буйную роскошь зелени. Крупные колючие шары выросли на ветках, и в каждом из них притаился готовый упасть на землю крепкий, темно-коричневый, старательно отлакированный природой каштан. Когда-то Демид собирал их корзинами. Раннюю улицу он очень любил. Еще спят служащие и не торопятся на рынок домашние хозяйки, а на тротуарах, на автобусных остановках уже людно. Фабричная улица — это начало старой легендарной пролетарской Шулявки. Рабочие Киева шли на заводы в эту раннюю пору.
Демид Хорол был вчерашним школьником, который через две недели должен стать солдатом. У него, конечно, не было никаких оснований причислять себя к этим трудовым людям, но и он, вливаясь в их поток, ясно ощутил тот момент, когда рабочий человек, выходя из дверей своей квартиры, вдруг внутренне меняется, сливаясь с гигантским «мы», огромной, хорошо организованной единой массой, способной повернуть реки вспять, запускать в космос спутники.
На остановке «Улица Шелуденко» Демид и Семен Александрович сели в трамвай и долго ехали на дальнюю окраину до Большой окружной дороги. Высокие дома подступили к самому заводу. Краны, похожие на гигантских журавлей, высились тут и там на фоне ясного неба. Да и сам завод с его огромным параллелепипедом заводоуправления и приземистыми зданиями цехов еще был, по существу, огромной стройкой. Он разрастался ввысь и вширь и даже в глубину, взгляду открывались все новые и новые цехи, и не видно было конца этому созиданию, этому вечному росту.