У Демида от предчувствия несчастья защемило сердце.
— Сегодня первое число, — сказал Колобок, листая свою книжку, — и я хочу, Софья, чтобы ты знала: каждый месяц мы с Демидом подводим итоги.
— Какие итоги? — спросила Софья.
— Подсчитываем средства, затраченные на наше общее житье. Демид мне не сын, я проявил великодушие, не отдал его в детский дом, полностью взял на себя и моральную, и материальную ответственность за его воспитание. Но я человек безукоризненно справедливый. В книжечке записано все точно до копейки.
— Ничего не понимаю, — сказала Софья, — что ты записываешь?
— Деньги, истраченные на воспитание Демида. Разве это не справедливо? Ведь не далек тот день, когда мы с ним поменяемся ролями. Я состарюсь, а он наберет силу. Сейчас я содержу его, а когда-то ему придется содержать меня. Конечно, ему будет намного легче, ведь я буду иметь пенсию. Мы об этом в свое время договорились с Демидом. Правда?
— Правда, — глухо ответил Демид.
— Справедливость, честность и порядочность — вот мой лозунг, вот основание, на котором построена вся моя жизнь, — почти продекламировал Колобок.
— Можно посмотреть книжечку? — резко спросила женщина.
— Пожалуйста, — широким жестом Трофим Иванович протянул записную книжку.
Софья раскрыла красную обложку, взглянула на четкий, твердый почерк. Чувствовалась железная уверенность в каждой записанной цифре, в каждом слове, уверенность в своем праве поступать так, а не иначе.
— Питание на месяц, — читала Софья, — тетрадки школьные, три штуки — шесть копеек… шариковая ручка — тридцать одна копейка… плата за квартиру и коммунальные услуги — два рубля восемьдесят пять копеек…
— Хочу обратить твое внимание, здесь все строго пропорционально, даже больше того, комната Демида на три с половиной метра меньше моей, а платит он в четыре раза меньше…
— Я вижу, вижу, — чуть слышно ответила женщина.
— Можешь быть уверена, — торжественно заявил Колобок, — чужой копейки мне не нужно, но денег, наших денег, потому что теперь они наши, общие, ни одной копейки не отдам. Демид, проверь записи.
— Не нужно проверять, там все точно, — сказал Демид.
Он уже понял то, что Колобку пока не приходило в голову, и потому расстроился, разволновался, желая одного: пусть поскорее окончится эта сцена. Воздух в комнате, казалось ему, наэлектризовался, и центром этого напряжения была Софья, ее подчеркнутое спокойствие, медлительность движений и бесцветность слов.
— А все-таки посмотри. Я ведь мог что-то пропустить, забыть…
— Нет, вы ничего не забыли.
Женщина резко поднялась со стула, молча стремительно прошлась по комнате.
— Послушай, Демид, — вдруг сказала она, и голос ее прозвучал звонко и задорно, — у тебя никогда не появлялось желания набить морду Трофиму Ивановичу? — Софья впервые за все время их знакомства назвала Демида на «ты».
У Колобка под пшеничными усами отвисла нижняя губа.
— За что? — через силу спросил Демид.
— За эту книжечку.
— Там все правильно записано.
— Я знаю, что все правильно. Так никогда не хотелось?
Демид молча исподлобья посмотрел на Колобка.
— Жаль… Значит, здорово он тебя воспитал, — продолжала Софья. — Выходит, и ты таким же будешь.
— Нет, — твердо ответил Демид, — не буду.
— Извини, Софья, — вдруг опомнился и подобрал отвисшую нижнюю губу Колобок, — я не понимаю тона нашего разговора. Разве плохо, что мой пасынок вырастет похожим на меня.
Взглянул на женщину и осекся. Еще минуту назад он никогда не поверил бы, что у нее может быть такое волевое, решительное лицо. «Вот и прекрасно, вот и превосходно, — подумал он, — характеры всегда проявляются, когда дело доходит до денег».
— Я вот что хочу вам сказать… — Софья остановилась перед Колобком.
— Тебе, — поправил Колобок.
— Нет, именно вам. Вы говорили мне, что полюбили меня на всю жизнь.
— Это сущая правда.
— Возможно. Сейчас мы ее проверим, эту правду. Я стану вашей женой при одном условии.
— Я согласен.
— Не торопитесь. Вы сейчас же порвете эту книжку, и не только эту, но и все ваши записи, которые накопились у вас за столько лет. Разорвете на мелкие кусочки и навсегда забудете…
— Прости, как это разорву?
— Вот так просто, руками.
Колобок посмотрел на свои крупные руки с сильными, как клешни, пальцами, словно сомневаясь, что они способны сделать что-то подобное.
— Скажите, — вдруг спросила Софья, — а на меня вы уже завели такую книжечку?