Демид вскочил, колено резко ударило болью, схватил девушку за плечи.
— Что с тобой? Успокойся! Чем тебе помочь?
И снова так же неожиданно, как и заплакала, Лариса сумела овладеть собой, успокоиться. Вытерла платком покрасневшие глаза, мгновение переждала, обретая утраченный ритм дыхания, потом сказала:
— У тебя сейчас вид перепуганного насмерть зайца.
— Верно, — ответил Демид, — я действительно испугался. Что случилось?
— Не бойся, больше ты моих слез не увидишь. Постараюсь сделать так, чтобы никому другому такого удовольствия не доставить. Пусть иные плачут, а я буду смеяться.
Стараясь утвердиться в собственном решении, она попробовала улыбнуться, но губы, еще по-детски пухлые, искривились, и из глаз вновь обильным дождем хлынули слезы. Лариса вскочила со стула, топнула ногой и, приказывая себе, крикнула:
— Перестань!
— Плакать и в самом деле не стоит, — сказал Демид, с усилием скрывая тревогу. — Может, все-таки скажешь, что произошло и чем я тебе могу помочь?
— Мне уже ничем не поможешь, — сказала Лариса, — дед мой умер, умер Аполлон Остапович Вовгура, единственный человек, кого я по-настоящему любила…
— Когда умер?
— Похоронили позавчера. На кладбище. Увезли прямо из больницы. Мой папаша не захотел канителиться, везти домой, а я так просила…
И снова у девушки перехватило дыхание, голос задрожал, но на этот раз она не заплакала.
— Что ж ты не сказала? Я бы пришел помочь.
— Ничего, справились. И хватит об этом. Хотя нет: я хочу, чтобы ты знал, почему я плачу, — я его очень любила. Был мой дед вором, двадцать пять лет отсидел по лагерям, все, что можно сказать плохого о нем, будет правдой. Я это понимаю… Но была у него одна черта, которая привязала меня к нему на всю жизнь, — он был особенный, ни на кого не похожий. В наше время все стандартное, все одинаковое. Вещи одинаковые, люди одинаковые, чувства одинаковые, и как-то так получается, что, чем больше сходства, тем лучше. Это в автомобиле все колеса должны быть похожими, чтобы удобнее было сменить одно на другое, а на деле выходит, что и люди, которые окружают тебя, одинаковые и их также можно легко заменить и разницы не ощутишь.
— Может быть, стандартизация не в людях, а в тебе?
— Как это прикажешь понимать?
— А так. Наверное, друзей себе ты выбираешь по одному стандарту. Таких, чтобы восхищались тобой, комплименты говорили, а ты бы царствовала над ними. Разве не так? Вот они-то и оказываются легко заменимыми.
— Ты злой?
— Нет, просто подумал, если судишь людей, то непременно надо начинать с себя самого.
— И ты так пробовал делать?
— Пробовал.
Лариса помолчала, недоверчиво посмотрела на юношу.
— Звучит неплохо, а в действительности ты, наверное, самый обыкновенный хвастун. Слов вы знаете много.
— Кто это вы?
— Да вы — парни. Однако, речь не об этом. Ты извини, что я нюни распустила, зрелище, конечно, не из самых приятных, я пришла к тебе вовсе не за сочувствием.
— Ты в какой класс перешла? В восьмой?
— Да… Мой дед отличался от всех людей тем, что у него была своя мечта.
— Это верно, — согласился Демид, — хорошая или плохая, нравится или не нравится эта мечта, но она у него была.
— Вот видишь. А у тебя есть мечта?
— Знаешь, — серьезно сказал Демид, — у меня не только нет мечты, но я даже не знаю, с чего начну свой завтрашний день. Все шиворот-навыворот пошло.
— И даже больше, нежели ты думаешь, — сказала Лариса. — Правда, может, все это и к лучшему…
— С какого это времени ты стала вдруг мной интересоваться?
— Уже давно. Хочу понять, почему дед из тысяч и миллионов стандартных парней выбрал именно тебя.
— И в самом деле интересно. Почему?
— Я около него до последней минуты была. Отец мой, — она на мгновение смутилась, замялась, явно не желая говорить правду и все-таки понимая, что не сказать просто невозможно, — отец прихворнул немного, сидел дома, одним словом, в больнице была я. И дед взял с меня слово, что я передам тебе его книги. Он так и сказал: «Дело всей моей жизни»…
— Зачем мне они?
— Это твое дело. А мое — передать их тебе, иначе дед по ночам будет сниться… Я его любила.
Демид внимательно посмотрел на Ларису: возможно, он слишком легко, слишком просто относился к девушке.
— А мне он не будет сниться?
— Нет, для этого надо очень любить человека. И на твоем бы месте я не смеялась. Ты можешь сделать с этими книгами все, что захочешь, я никогда о них не спрошу. Можешь выбросить, сжечь. Но прежде подумай, что книгам этим человек отдал всю жизнь. Держи.