Но как раз сегодня утром я разговаривала с Натали Дюфэр, чей номер телефона был зарегистрирован в Париже. Мне ответил молодой жизнерадостный голос. Я пустилась в рутинные объяснения, повторяя то, что уже неоднократно говорила незнакомцам на другом конце линии: «Меня зовут Джулия Джермонд, я журналист, я пытаюсь разыскать Сару Дюфэр, которая родилась в тысяча девятьсот тридцать втором году. Единственные известные мне родственники — Гаспар и Николя Дюфэры…» Она перебила меня: да, Гаспар Дюфэр был ее дедушкой. Он жил в Ашере-ле-Марше, неподалеку от Орлеана. У него имелся и номер телефона, правда, незарегистрированный. Затаив дыхание, я вцепилась в телефонную трубку. Я поинтересовалась у Натали, а не помнит ли она случайно Сару Дюфэр? Молодая женщина рассмеялась. У нее был приятный смех. Она объяснила, что родилась в восемьдесят втором году и о детстве своего деда знает очень немного. Нет, она ничего не слышала о Саре Дюфэр. По крайней мере, не помнит ничего конкретного. Если я хочу, она может позвонить деду. Вообще-то, он неприветливый и грубоватый тип, он ненавидит телефон, но она может поговорить с ним, а потом перезвонит мне. Она попросила мой номер телефона. А потом добавила:
— Вы американка? Мне нравится ваш акцент.
Я ждала ее звонка целый день. Ничего. Я беспрестанно хваталась за свой мобильный телефон, чтобы удостовериться, что батарея заряжена и что он включен, как и полагается. По-прежнему ничего. Быть может, Гаспару Дюфэру было неинтересно разговаривать с какой-то журналисткой о Саре. Быть может, я была недостаточно убедительна. Быть может, мне не стоило говорить о том, что я журналистка. Быть может, мне следовало представиться, скажем, другом семьи. Но я не могла сказать так. Это было бы неправдой. Я не могла солгать. И не хотела.
Ашере-ле-Марше. Я нашла это название на карте. Маленькая деревушка на полпути между Орлеаном и Питивьером, братом-близнецом концентрационного лагеря в Бюн-ла-Роланде, и совсем рядом с ним, оказывается. Но это был не старый адрес Жюля и Женевьевы. Итак, десять лет своей жизни Сара провела совсем не там.
Меня охватило нетерпение. Может быть, мне следует самой перезвонить Натали Дюфэр? Пока я раздумывала над такой возможностью, зазвонил мой мобильный телефон. Я схватила его и выдохнула в трубку:
— Алло?
Но это оказался мой муж, который звонил из Брюсселя. Я испытала прилив острого разочарования.
Внезапно я поняла, что не хочу разговаривать с Бертраном. Да и что я могла ему сказать?
___
Ночью мне не удалось заснуть или хотя бы отдохнуть. На рассвете в палату ко мне вошла представительная медсестра, держа в руках сложенный голубой бумажный халат. Он понадобится мне для операции, улыбнулась она. В комплекте к нему прилагалась бумажная шапочка и бумажные же тапочки. Медсестра сообщила, что вернется через полчаса, после чего отвезет меня на каталке прямо в операционную. Все с той же сердечной улыбкой она напомнила, что ввиду предстоящего наркоза мне нельзя ничего пить и есть. И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мне стало интересно, скольких еще женщин она намеревается разбудить в это утро с той же улыбкой и скольким еще женщинам предстоит пройти выскабливание. Как и мне.
Я послушно надела халат. От бумажной ткани у меня зачесалась кожа. Заняться мне было совершенно нечем и оставалось только ждать. Я включила телевизор и нашла канал круглосуточной службы новостей. Я смотрела на экран, но ничего не видела. Мой мозг, казалось, оцепенел и умер. В голове у меня царила полнейшая пустота. Через час или около того все будет кончено. Готова ли я к этому? Справлюсь ли с тем, что собираюсь сделать? Ответа на эти вопросы у меня не было. Я могла только лежать в своем бумажном халате и бумажной шапочке, и ждать. Ждать, пока меня отвезут на каталке в операционную. Ждать, пока меня усыпят. Ждать, пока врач сделает свое дело. Мне не хотелось думать о тех движениях, которые он будет производить внутри меня, между раздвинутых ног. Я постаралась как можно быстрее прогнать эту мысль, сосредоточившись на том, о чем вещала стройная и гибкая блондинка, совершавшая загадочные пассы наманикюренными пальчиками над картой Франции, усеянной улыбающимися круглыми солнечными рожицами. Я вспомнила последний сеанс у психотерапевта, который состоялся на прошлой неделе. Руку Бертрана у себя на колене. «Нет, мы не хотим этого ребенка. Мы оба согласны с этим». Я хранила молчание. Терапевт взглянул на меня. Кивнула ли я ему? Не помню. Я помню, что чувствовала какое-то странное спокойствие, словно находилась под гипнозом. И слова Бертрана, уже в машине: «Это было правильное решение, любовь моя. Вот увидишь. Все пройдет». И то, как он поцеловал меня потом, горячо и страстно.