Я вот уже три года не была одна. За моей спиной всегда незримой громадой стояла башня Мастерской, друзья, товарищи, одноклассники и профессора; и выше, больше – вся Пристань с ее суматошными торговцами и тремя учебными заведениями, знакомые и полузнакомые трактирщики, рыночные зазывалы, рыбаки, стражники. Все это время я практически не выбиралась за пределы городских окрестностей – и чувствовала себя там, как дифин в воде.
А сейчас... сейчас одиночество обступало меня со всех сторон, как мелкие хищники обступают раненого яка. Как тогда, в Вирдо; нет, хуже, намного хуже – я хотя бы знала Вирдо, и какие-то мои знакомые были живы, и чума постепенно угасала: тогда была надежда. Сейчас – никакой. Совсем одна, никого рядом. Мне было страшно; страшно до тошноты, до такой степени, что я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, только плотнее стискивать зубы и сворачиваться в комок. Какие ключи, какие черты на песке, о чем вы? За чертой меня ждала бы такая же неизвестность, и даже хуже – здесь хотя бы было тепло, и никто не пытался меня убить. Страх держал меня крепче капкана. Незнакомое место, незнакомое время, незнакомое все. Ох, Рэн, наверное, расхохотался бы: такая уверенная в себе волшебница, и вдруг дрожит, как олень перед винго! Ни разу я не уверенная в себе, Рэн. Прости. Все это, наверное, было наносное, оно приросло за три года, будто черепаший панцирь, дав мне ложное ощущение уверенности в себе; а потом разом раскололось от удара об этот мягкий песок, словно он был твердейшим на свете алмазом.
Я зажмурилась. И очень сильно постаралась не заплакать. Получилось плохо. Слизнула соленую дорожку на губе. Прислонилась спиной к обрыву, попыталась расслабиться. Страх стоял рядом, не сжимая челюсти на моей глотке – но и не отпуская.
Кажется, я все-таки заснула. По крайней мере, мерный шум воды убаюкивал, а ветер сушил слезы на моих щеках. Ррум, говорили волны. Шшшуух. Вечный ритм, где бы ты ни был, в каком бы ни был времени и месте – вода и ветер остаются все теми же.
Я спала.
Между строк
Говорят, что пива на свете мало, а историй много, не разберешься. Жил портняжка Джон, что всего боялся, на краю деревни, у самой рощи. Чуть гроза — он сразу в подвал, где тише, раз змею увидел — бежал с полмили; ни дрова рубить, ни залезть на крышу, ни в кабацкой драке проверить силу. Вроде крепкий парень, не слаб, не хворый, а поди ж ты — вечно бледнее мела...
Раз потопал Джонни в леса по хворост, не успел заметить — вокруг стемнело.
Наступала осень на переломе, время трав вороньих и молний рыжих. Вдалеке рычали раскаты грома, в общем, веришь, паря — как будто в книжке. Что? Откуда знаю? Башкой подумай. Может, кто из наших пошел за парнем, разыграть немножко, из чащи ухнуть: пусть рванет в деревню, как от удара!
Только ветер стих вдруг, ножом обрублен, и сгустился сумрак, как на болоте. Занемели руки, засохли губы... А по небу Дикая шла Охота.
Говорят, охотничий рог играет — и стоишь примерзшей к земле колодой. Говорят, что чудища мчались в стае — сентипеды, циклопы, антиподы. Говорят, что были и просто кони — только каждый всадник ужасен ликом...
И один загонщик спустился к Джонни (тот ни жив, ни мертв, и почти заика). И о чем-то все говорил, смеялся, голос был — как горы, как град, как голод. Подхлестнул коня и во тьму умчался, закричали птицы ему вдогонку. Джон, шатаясь, встал, да и прочь поплелся, от деревни, дальше к лесным тропинкам. На пеньках в тот год развернулись кольца, у ручья в бору покраснела глина.
Да, каким бы ни был ты, паря, гордым, для девиц красавцем, в пути свободным — догони свой страх и схвати за горло, погляди в глаза его цвета меда. Удержи... не сможешь? Трясутся руки? Страх смеется, жаркую пасть разинув? Не возьмут его ни мечи, ни луки, не подкупят яства, монеты, вина. Будь купцом, солдатом, бродягой, вором, на душе — не важно, беда, тоска ли, — догони свой страх и возьми на сворку, и пойди с ним рядом, не отпуская. Дорога дорога, тропа спокойна, долог путь до Дублина в непогоду.
Все про Джона думали — он покойник. А гляди ж, вернулся, спустя три года. Не признали Джонни: совсем не бледный, стал открытым взгляд, не дрожит всем телом. Черный пес идет у его коленей, черный пес с глазами — луны желтее.
Кто боится злого ночного стука, кто боится Духа-во-Тьме-Скитальца. Страх нельзя убить; но протянешь руку — иглы жесткой шерсти уколют пальцы. Я боюсь тебя (зря смеешься — правда); я боюсь подъема, толпы и боли. Ты боишься смерти и слова «завтра»; ужас мой — со мною, твой страх — с тобою. Протяни ладонь, здесь не важно, кто ты, только взгляд янтарный, протяжный, долгий.
В эту осень снова придет Охота, вороной без всадника встанет в поле. Джон верхом усядется, свистнет тихо, черный пес рванется в тумане сером.
Вот, гляди, промчался, как будто вихрь.
А на сворке — страх.
Прирученный.Верный.
Не знаю, что меня разбудило. Может быть, занимавшийся рассвет. Стало заметно светлее, я смогла разглядеть, что песок подо мной – не обычный, желтоватый, а странного пурпурного оттенка. Ветер стих, вода мягко облизывала узкую полоску пляжа.
Не море и не озеро — река. Неширокая, на том берегу темнел лес. А обрыв, к которому я прислонялась спиной, был не таким уж и высоким, три моих роста, не больше.
Сон. Опять странный сон. Кто я такая, дурацкая избранная из дурацкой легенды «пойди туда, не знаю куда, принеси воды в умирающую деревню»? Г-гоблин, точно — вода! Как же пить хочется!
Кое-как напившись из ладоней, я запрокинула голову в надежде все-таки рассмотреть звезды – но они уже померкли в свете начинавшегося дня. Впрочем, одну я успела разглядеть. Тайхо-Ри, крохотная звездочка, появляющаяся перед самым рассветом в противоположной выкатывающемуся солнцу части неба. Нам говорили, что Тайхо-Ри учитывается в любом гадании и предсказании по небесным телам; ее имя означает «надежда на». На что? На что-то разное, для каждой ситуации – свое. Может быть, это просто придуманное давным-давно суеверие, чтобы астрономы и астрологи, глядя ввысь и видя в расположении звезд что-то вроде «скоро придет конец всему миру, ха-ха!» не теряли веры в лучшее и не отчаивались. Хотя такая легенда скорее не для астрономов, а для простого народа. Народу нужно надеяться, хоть на что-то.
Но почему-то от вида этой неяркой звезды мне стало легче.
А может быть, от уже забывающегося сна?
Мой страх со мной – и значит, я не одна. Я не могу перестать бояться, но могу встать с ним рядом.
Что я, собственно, и сделала – поднялась на ноги. Они изрядно затекли, но хотя бы не дрожали, как ночью. Уже хорошо. Худо-бедно припомнив упражнения Рэна, я сделала несколько наклонов, попрыгала, разминаясь, по песку. А потом решительно подошла к обрыву и начала подъем, цепляясь за жухлые кустики.
Свалилась я всего-то два раза. На третий мне удалось подняться, и некоторое время я лежала, отдыхая, на спине, на краю поросшего мягкой травой обрыва. Вокруг зеленели деревья, солнце уверенно вскарабкалось на небо, согрело мои щеки приятным теплом. «Странно, что птицы не поют», — отрешенно подумала я. И тут, несмотря на жару, меня пробрал ледяной пот.