– Талант к магии, – с отвращением повторил Ротт. – Средним был, средним и останется. Никаких особенных талантов и возможностей.
Я стиснула зубы. Молчать. Не поддаваться на провокации.
– Вообще ничего. Ноль, – повторил Ворон, и меня передернуло от воспоминаний о ночи в «осколке». – Почему ты? Вероятно, тебя стоит исследовать повнимательней?
Ох, как мне не понравился блеск в его взгляде. Примерно так Нори смотрит на обеденную котлету с косточкой, а Вильям – зарисовывает новую руну в тетрадке.
– А... э-э-э... а зачем тебе дракон? – это был первый вопрос, который пришел на ум, и я спешно его выпалила, дабы попытаться отвлечь Ворона.
– Поговорить, – взгляд стал еще более тяжелым.
– О чем?
– Как сама думаешь? – Ротт, слава богам, наконец-то от меня отвернулся, чтобы перелистать еще несколько страниц книги. Я тихонько выдохнула – как будто острый нож от глотки убрали. — О магии. О силе, которой нас лишили. О силе, которую я пытаюсь вернуть.
— Понимаю, — поддакнула я. Не соврала: пожалуй, появись в мире древнее существо из легенд, я бы тоже была не прочь его порасспрашивать.
– Ты? Понимаешь? Да ни осколка ты не понимаешь! – Ротт вновь развернулся ко мне, столь быстрым и одновременно плавным движением, что проследить за ним было невозможно. Моя голова мотнулась вбок, щеке стало горячо. Самая спокойная часть моего разума – и откуда она только взялась? – где-то вдалеке отстраненно отметила – «вот у кого надо учиться раздавать пощечины». Ах ты скотина... Я прижала ладонь к распухающей щеке. Но что я с ним сделаю? Бежать? Когда по его слову из досок пола и стен появляются живые веревки-щупальца? Пожалуй, оставаться на месте правильней: так я хотя бы не связана.
– Видишь ли, Нэк, – Ворон брезгливо отряхнул ладони, потом посмотрел мне в глаза и улыбнулся своей прежней улыбкой ласкового старшего родственника. И голос стал прежний: учительский, увещевающий. — Старая магия, покинувшая этот мир, была сильна. И вовсе не пламенем и замораживающим дыханием, нет, и даже не дождем на пересохшие поля. Как показала практика, осаждать крепости и захватывать города можно и без пламенных стрел и ледяных осколков; поверь, я был не первым и даже не десятым, узнавшим это. Но древние волшебники — и древние волшебные существа, чья жизнь рождалась из магических сосудов, пронзавших мир, как вены оплетают человеческое тело... Они умели лечить любую болезнь. Сращивать кости. Мгновенно убирать раны... – он скользнул ко мне ближе, двумя пальцами взял меня за подбородок. Я бы зажмурилась – но отвести взгляд от его глаз, яркого зеленого и темного карего, было невозможно.
– Возможно, даже воскрешать мертвых, – шепотом сообщил Ворон, изогнув тонкие губы. – Воскрешать мертвых.
Не знаю, сколько он так на меня смотрел. Может, пару секунд – может, целое столетие. У меня все слова примерзли к глотке, а глаза словно остекленели, не в силах закрыться. Потом Ротт отпустил меня и в задумчивости уставился куда-то вверх. Я заморгала, прогоняя навернувшиеся слезы с ресниц.
– Как тебе это нравится? – обращался он, по-видимому, все-таки не к широким потолочным балкам. – Любая рана может быть вылечена. Любая чума нейтрализована прежде, чем причинит какой-то значительный вред. И все это ушло, утекло водой сквозь пальцы... и нас призывают смириться, бережно лелеять оставшиеся крохи! Ну уж нет. Если понадобится, я сотру с лица земли все королевство от Снежных Гор и до пустыни — но найду ответ. И если мне удастся поговорить с одним из волшебных существ...
– Чума? – я наконец отняла ладонь от щеки.
– А. Да. – Ротт махнул на меня рукой, как будто только что вспомнил. – Вирдо. Песчаная лихорадка, приходящая из барханов как минимум раз в двести лет. И за все это время от нее не придумали лекарства. И за все это время не придумали средств безопасности. Караваны продолжают ходить – иначе не прожить, вольные города по-прежнему стоят – люди привыкли к своему родному месту, не решаясь переехать.
Чума... Умирающие люди на улицах. Запертые дома. Монотонный голос вестника-тарга. Испуганные толпы осиротевших детей – лихорадка редко цепляется к детям и старикам, предпочитая взрослых мужчин и женщин.
И даже без болезни – кашель, красное солнце, всегда красное, из-за песчаных туч, лица, исполосованные кровавым ветром пустынь, острым, как бритва. Устало бредущие караванные звери и пустые седла на их спинах, обозначающие нынешних жертв акул. Можно было бы изменить все это?