Но я никогда не узнаю, если не попробую.
И все-таки не все дети, узнав о войне, отменили купание! Первым, на кого я натолкнулась, поднявшись по пологому склону, был Тимми. Парнишка, хоть и выглядел изрядно пришибленным, при виде меня сначала округлил глаза, потом радостно завопил на всю Пристань, подпрыгнул несколько раз и схватил меня за руку – как клещами.
– Нэк! Ты вернулась! Ты привела помощь? Ты нашла что-нибудь?
– Нет. Прости, – волна ощущения «лучше бы сидела и не рыпалась» накрыла меня с новой силой, пришлось сжать зубы, чтобы позорно не расшмыгаться носом. Но Тимми, вопреки ожиданиям, не огорчился.
– А у нас тут такое, такое! А ты расскажешь, что видела?
– Расскажу. Только, – тут я прислушалась к своему организму и поняла, что война войной, но больше я не выдержу. – Конечно, оно не в тему, да и в такой ситуации... Но я просто ужасно, ужасно, ужасно хочу есть!
Между строк
Мир когда-то был моложе, смешливей, злей, даже духи, проходя, оставляли след, было слово и весомей, и тяжелей, ярко падало монетою из ладони. Вот сейчас — куда ни глянь на народ кругом, то ли люди, то ли тени: не чтут богов, все проносятся куда-то, бегом, бегом, торопливы, бестолковы и пустозвонны.
Раньше, право — ты послушай, не буду врать — были реки как моря, океан — гора, мать-земля была прекрасна и не стара, острова резвились, как скакуны-погодки. Была радуга мостом, и живым — мираж, небо было благосклонно к любым дарам, и когда в далекий путь уходил корабль, на борту был крысолов — да, на каждой лодке.
Вот ты как-то говорил: крысоловы — зло, уводить чужих детишек — их ремесло... кто тебе таких-то в рот понасыпал слов? Молодежь, ох, молодежь — не умней бочонка.
Крысоловы не уводят, а держат крыс, силой флейты, на цепочке своей игры, флейта плачет, обещает и говорит, еле слышно шепчет, тянет, смеется звонко.
И покуда жив флейтист, крысы не уйдут. Пусть пробоина в корме, пусть ветра грядут, в темноте кромешной, в сером толченом льду — крысы здесь, а значит, шанс остается людям. Шторм бойцовым псом ярится: хватать! кусать! рвет отчаянно и мачты, и паруса, только крысы здесь, вы слышите, небеса? Их удержит парень с флейтой и впалой грудью.
Мир когда-то был моложе... а что теперь? все умеют только хныкаться и сопеть, каждый сам себе пострел и везде поспел, ох, мы были не такими... что брови морщишь? Крысоловов больше века уж не видать, корабли без них уходят — как в никуда, и глотает их темнеющая вода, с каждым годом становясь солоней и горше.
Ладно уж, беги гулять, угомон какой, не сидится, верно, тихо со стариком, все бы юным громкий говор и беспокой, верещат, кричат, уходят, приходят снова.
Ты меня б послушал лучше, не буду врать... Что глядишь? Один лишь правнук — и тот дурак.
Вот,возьми-ка лучше флейту, учись играть.
Вдруг и выйдет что из бездаря из такого.
Уличные торговцы, конечно, остались – а куда им было деваться? Что бы ни творилось, как бы нервы ни притупляли чувство голода, а за булочками и жареной рыбой, в конце концов, все приходят. Даже цены почти не поднялись. Ну, всего-то в полтора раза.
Мы уселись на ступеньках первой попавшейся лестницы. Уничтожив четыре больших пирожка с мясом, я, наконец, обрела приятную тяжесть в желудке и способность думать о чем-то, кроме еды. Тим нетерпеливо подскакивал на месте, теребил свое перо, чесал поцарапанную коленку – но героически молчал, давая мне возможность поесть.
– Сколько времени меня не было? – наконец не выдержала я, дожевав последний кусок пирожка.
– Три дня, – быстро ответил Тим. Хорошо, что успела проглотить – иначе бы точно подавилась. Три?! В этих дурацких ловушках, похоже, не только пространство клубком свивается, но и время.
– Город готовится к войне, – выпалил мальчишка, справедливо решив, что молчание закончилось. – Тарг еще два раза прилетал. В Академии мобилизация. Святая Семинария пытается что-то сделать с куполом вокруг Мастерской, пока ничего у них не вышло, хотя цельный день стояли и молились вокруг. Ждем магов из столицы, у них, наверное, дел по уши и так. Двое приезжали, из Коллегии, наверное: в красных плащах с капюшонами, серьезные, в карете. Постояли возле стены и обратно уехали. А Черныш...