…За стеной завывала вьюга.
Скрипнула, открываясь, дверь – и снежинки вместе с порывом ветра радостно устремились в дом, в тепло. Заплясали над мохнатыми шкурами на полу, над деревянными лавками, над столом. Крохотными каплями воды осели на кувшинах и мисках. Шаги – и дверь захлопнулась, отрезая разочарованной вьюге путь в обиталище человека.
Голос, поющий колыбельную – низкий, грудной, женский.
Белый волк уходит спать,
Видеть сны о том, что будет,
То, что есть – оставим людям,
То, что было – не отнять...
Покрытое морозными узорами окно высоко, не дотянуться – но если забраться на сундук, схватиться руками за раму и продышать себе дырочку, чтобы смотреть, то гораздо лучше. Видно: двор, хозяйственные постройки, забор, несколько домов вокруг. С одной стороны – лес, с другой – дома; маленькая деревушка. Вдалеке виднеются горные пики. Внезапное не воспоминание даже – осознание: на севере – город, куда ездят за товарами, на востоке еще две деревни, его мать родом из той, которая дальше…
Чья это мысль?
Колыбельная за спиной тянулась, мягко обволакивала. Я – тот-кто-я – знал: если обернуться, то можно увидеть длинноволосую женщину в легкой (в доме тепло, это снаружи – у-у-у!) одежде, на ее шее – низка бус из крупных красных ягод. Она качает младенца и напевает.
Спи! Уснуло все кругом:
Снег, луна, крыльцо и дом,
Тихо в ножнах спят мечи,
Судьи спят и палачи,
Позабыв про все законы.
В горных высях спят драконы,
Выдыхая теплый пар,
Что щекочет брюхо небу,
Нищий спит в мечтах о хлебе,
Богача страшит пожар.
Тот-кто-был-я не обернулся. Он смотрел в круглое растаявшее окошечко. Слова колыбельной ему были знакомы давно. Хоть он и не знал судей и палачей, он вырос здесь, и хотел быть здесь, и больше нигде.
Видно: двор. И кто-то на снегу, кто-то, под кем снег не проваливается. Не человек. На четырех ногах, с крыльями, сложенными за спиной, с гордо выгнутой шеей. На миг он (она? оно?..) повернулся, встретившись взглядом с тем, кто смотрел из-за заиндевевшего окна, с тем, кто стоял на сундуке, потому что был слишком мал, чтобы дотянуться до деревянной рамы.
Ни слова – но в бездонно-синих глазах без белков и зрачков было тепло. Такое, что перед ним отступает любая вьюга.
Надо бы позвать мать, отца… Но я молчу. Почему я молчу?
Спят кресты о трех гвоздях,
Не сколочены покамест;
Спят вода, трава и камень,
Спят костры на площадях,
Осыпаясь серым пеплом
На следы звериных лап.
Слышишь, тихо – кап-кап-кап –
Тают ледяные цепи,
Что сковали вольный край?
Спи, волчонок, засыпай...
Взметнулись снежинки, заискрились белыми крыльями, белыми взмахами, синим взглядом. Вот уже и ничего не разглядеть.
Умолкла колыбельная. Стало темно.
Ланс гонялся за мной по улицам Пристани с огромным, похожим на кузнечный молот, ключом, грозясь прибить за то, что я – новое воплощение Ворона на земле. Рэн, крохотный, словно воробей, порхал рядом на радужных крылышках и давал указания: «направо беги», «теперь налево, к площади!». А потом вдруг взмыл в небо и оттуда завопил во всю глотку: «Нэк! Поднимайся!». Как же я поднимусь, раздраженно подумала я, если до летучего корабля еще добежать надо. И проснулась.
Меня трясла взволнованная Поли. За окном сияло утро, а до начала урока оставалось пятнадцать минут. Ой... Впрочем, приходилось одеваться и быстрее. Так что за две минуты до звонка я, в слегка помятой форменной одежде, с бутербродом в зубах и с сумкой, из которой торчали тетради вперемешку с учебниками, уже влетела в класс. Вилли и Нори помахали мне с задней парты, я подошла к ним и изнеможенно плюхнулась на скамью между приятелями дожевывать бутерброд.
– Ты не поверишь! – с энтузиазмом сообщил Норберт, глядя, как я давлюсь вяленым мясом. – С этим твоим блондинчиком, ну то есть не твоим, теперь еще один ходит! Сам черный, весь в черном, прямо полный комплект! Они сейчас у госпожи Матильды. Спорю на пирожное, грядет еще один кружок поклонниц!