Между принятием символа Treta и моментом, когда мама покинула этот мир, прошло два года — два долгих, наполненных осознаниями и болью года, за которые моя жизнь изменилась до неузнаваемости.
Приняв дар, я вдруг осознала, что никогда прежде не видела себя как что-то ценное. Мне не приходило в голову, что я — дитя Рода, что дети — это высшая ценность, его сердце и его продолжение. Я не знала, что такое Род, не понимала, что значит семья. Хотя я была частью Рода, внутри себя я ощущала пустоту, дикость и некую оторванность. Я была похожа на дикого зверька, брошенного в мир, который не научил его доверять, любить и принимать любовь.
Первым, кто показал мне, что такое родовая любовь, был мой Хранитель. Он стал для меня тем светом, который пробивался сквозь толщу внутренней темноты, и именно он спас меня тогда, когда, казалось, спасения уже не было. Он любил меня тогда, любит и сейчас, оставаясь невидимой, но неразрывной частью моего мира.
Оглядываясь назад, я понимаю, что всё это было неслучайно, что каждый шаг, каждое предзнаменование и каждое испытание были частью более великого замысла. Через год после этих событий я встретила своих космических Хранителей — тех, кто стал для меня родителями в самом глубинном и духовном смысле этого слова. Они — моё Высшее Я, мой источник, моя чистая и безусловная любовь, та любовь, которую я должна была получить в семье и в Роду, но которой не получила.
И теперь, осознавая всё это, я понимаю, что была готова пройти этот путь. Потому что именно через боль, потерю и принятие я обрела нечто большее — осознание своей ценности и готовность стать матерью.
Право на жизнь
Reason is lasting
Passion is living
And dying is teaching us how to live
Причина – нетленна
Страсть – жива
Смерть учит нас как жить
Enigma, The roundabout
Слышишь, как бабушка отчаянно плачет? Сегодня были мамины похороны. Сестра завтра уедет в Днепр, а сегодня мы ночевали вместе — на старом диване, в нашей детской комнате. Вместе было не так страшно, потому что ощущение стояло странное, будто сама тишина ожила и дышит рядом. Каждый шорох в темноте казался полным смысла, а тиканье часов в зале отсчитывало последние секунды того мира, где мама ещё была жива.
— Нет, я не слышу. Может, тебе показалось? — сестра взглянула на меня со скепсисом, почти с упреком, словно на чёрствого человека.
Она повернулась на бок, помялась, но всё-таки решила пойти проверить. Скрип половиц под её босыми ногами звучал неестественно громко.
Я не была чёрствой. Я просто знала — она не плачет. Бабушка сегодня была суха и тиха, как опустевшая скорлупа, и слёз в ней, казалось, не осталось вовсе.
Сестра включила свет в коридоре, и жёлтая полоса упала на порог нашей комнаты. Я слышала только приглушённый шёпот — они о чём-то переговорили, и через минуту сестра вернулась, поправляя халат.
— Бабушка не плакала, — сказала она, уже без упрёка, но с лёгкой дрожью в голосе. — Но странно… я ведь точно слышала отчаянные всхлипы.
По коже пробежал холод. Ладно, подумала я, бывает. Перенервничали. Горе играет со слухом. Мы договорились выключить свет и попытаться заснуть, но сон не шёл, и мы лежали, прислушиваясь к дыханию друг друга в темноте.
На следующую ночь я уже спала одна — утром сестра уехала в город. Пустота в доме стала ощутимой, физической. Я не могла уснуть, включила свет и просто лежала, уставившись в потолок, изучая узоры старых обоев. И вдруг снова услышала всхлипы — протяжные, надрывные, отчаянные. В них было что-то неправильное, нечеловеческое, будто плачущий находился не в доме а внутри его. Понимаете о чем я?
Сердце заколотилось в грудной клетке, как пойманная птица. Я поднялась с постели, думая, что плачет дед. Подошла к старой грубке — и поняла: плач доносится из дымохода.
В панике я побежала к бабушке — она спала, её лицо было безмятежным и усталым. Заглянула к деду — он храпел, уткнувшись в подушку. Меня накрыл липкий, удушающий страх, от которого похолодели пальцы. Я разбудила бабушку, но это не спасло — плач прекратился, едва она открыла глаза, оставив после себя лишь звенящую, насмешливую тишину.
И с того момента меня охватило странное состояние. Плач матери, как проклятой души, добил меня окончательно. Не было больше сил выходить к людям, с кем-то общаться. Почти каждый день я рыдала, но не от горя, а от потери себя и этого непроходящего, леденящего страха. Я ждала возмездия… Родные не помогали — наоборот, будто подкидывали дров в костёр моего отчаяния. Меня винили в её смерти шёпотом, а иногда и вслух: я сделала недостаточно, мало зарабатывала, была недостаточно чистой. Ведьма. Чёрная. Глазливая. Всё из-за меня. Их слова впивались в кожу, как осколки.