И только во снах ко мне приходила мама. Она жаловалась, что ей не хватает тела, фена, тепла, прощения… Её просьбы были такими земными, такими мамиными, что я просыпалась с ощущением чудовищной тяжести и сосущей пустоты в груди. Спустя полгода затворничества, истощённая кошмарами и чувством вины, я сдалась. Мой разум, казалось, распахнул двери, которые следовало держать на замке.
Мне снится сон. Я стою напротив крутого речного берега. Всё залито горчично-серым светом, будто перед грозой. Посреди стоит дом — будто глиняный, слепленный из пепла и глины. Мама развешивает бельё. Вокруг солнце, всё невероятно красивое, спокойное, живое. Мне кажется, она что-то напевает, с кем-то разговаривает. Её голос, такой родной и такой недосягаемый, доносится через водное пространство.
Я хочу к ней. Отчаянно, до боли в груди.
Я чувствую под босыми ногами высокую траву — такую, как у нас на Диевке: волнистую, мягкую, песочно-охристую, золотистую. Картина идеалистическая, почти нереальная, как открытка из несуществующего рая.
И только одно нарушает её — я не могу перейти реку. Вода тёмная, глубокая, течёт беззвучно и слишком быстро.
Я понимаю, что мама на том берегу, а между нами — глубокая река в яру, разделяющая два мира. Мне нужно туда, срочно. Всё внутри кричит, что я должна попасть к ней. Ещё шаг — и я буду рядом, смогу искупить вину, быть рядом. Счастлива и, не раздумывая, иду вперёд, к самому краю обрыва, кричу изо всех сил:
— Мама!
И в этот момент кто-то резко хватает меня сзади. Тогда я была очень зла на него — сей час вспоминаю с благодарностью. Кто-то обхватывает меня двумя мощными руками и резко прижимает к твёрдой, неподвижной груди. Руки крепкие, нечеловечески сильные, но удивительно теплые. Боковым зрением я вижу высокий тёмный силуэт, пальцы с длинными, острыми когтями.
Он рычит мне прямо в ухо, и его голос похож на терпкий гул земли в разгар лета:
— Не пущу тебя. Запрещаю. Ты – Моя!
Я вырываюсь, бьюсь в крике: «Мамааа…», но вместо долгожданного воссоединения её силуэт растворяется в темноте, солнце гаснет, и я резко открываю глаза.
Рывок. Я уже в своей постели. Сердце колотится где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Я жадно глотаю воздух, который кажется живительным. Свобода — как кислород. В этот миг я осознаю с леденящей ясностью: я была буквально в полушаге от того, чтобы умереть во сне. Отпустить себя и перейти на ту сторону, к мёртвым. А спас меня не близкий человек, а нечто иное. Высокое. Тёмное. И — любящее меня. Хранитель. Демон. Ангел. Крыльев и нимба не было, но в его железной хватке была решимость, которой не было ни у кого в этом мире.
По факту, никому до меня не было дела. Ну, отправлюсь я вслед за мамой, так мне и надо. Заслужила. Именно так и происходит расчеловечивание — когда некая иная сущность оказывается способна на большую любовь и защиту, чем те, кто был обязан тебя любить и беречь по праву крови.
С того момента я твёрдо усвоила: я не имею права желать себе смерти. Потому что я имею ценность. Для кого-то, кого я не понимаю, не осознаю и не слышу. Но Он есть. И для Него я значу больше, чем для кого-либо в этом мире.
Оглядываясь назад, я понимаю, что всё это было неслучайно. Каждый злой шёпот и всхлип из дымохода, каждый тяжёлый взгляд родни, каждый сон — были частью большего замысла, болезненного и милосердного одновременно.
Первым, кто показал мне, что такое безусловная, родовая любовь, стал мой Тёмный Хранитель. Он был тем светом, который пробивался сквозь толщу внутренней тьмы, и именно он вырвал меня тогда из пасти вечности, когда спасения, казалось, не было ниоткуда. Он любил меня тогда. Любит и сейчас, оставаясь невидимой, но неразрывной частью моего мира.
И Он подготовил почву. Через год после тех событий я встретила своих истинных, космических Хранителей — тех, кто стал для меня родителями в самом глубинном смысле. Они — моё Высшее «Я», мой исток, чистая и безусловная любовь, которую я должна была получить в семье, но не получила. Любовь, которой не было в моём роду, я нашла за его пределами — в мире духа.