– То есть, вы не остановитесь перед убийством?
– Что значит смерть одного человека против смерти сотен тысяч и даже миллионов? Японский писатель Акутагава Рюноскэ писал, что «жизнь человеческая не стоит и одной строки Бодлера»! Понимаете? Одной единственной строки! Ибо гениальная строка – вечность, а человеческая жизнь – проносящееся мимо мгновение, пенка речной волны. Макиавелли считал, что любовь, милосердие, жестокость – условные понятия, имеющие вполне относительное и случайное значение. И ошибается тот, кто думает, будто убийство не может быть подсказано чувством любви или милосердия. Убить, любя… убить, жалея или ища милосердия… Все эти на первый взгляд неправдоподобные словосочетания не являются бессмысленными, ибо жестокость бывает милосердной.
– Макиавелли – любимый писатель Сталина и Гитлера, – напомнил Олесь.
– А что это меняет? – удивилась она. – От того, что монстр выбрал себе розу, она ни на йоту не теряет своей прелести.
– Конечно, нет. Но они делают тоже свои выводы и, возможно, считают свою жестокость милосердной.
– Мне не приходилось поступать жестоко из милосердия. И не знаю, придется ли когда-нибудь. Однако… Когда я решила бежать к немцам, поздно вечером наша группа приблизилась к Сяну и ждала лодку. Время шло, а проводник не появлялся. Вдруг мы услышали: «Руки вверх! Ни с места!» Нас окружили пограничники. Люди разбежались, кто куда – в камыши, в воду, в поле. Прозвучали выстрелы. Я тоже бросилась бежать, споткнулась о чей-то труп и больно ударилась головой о дерево. В этот момент меня схватили. Но это последнее, что я помню. Потому, что когда я пришла в себя… а я не знаю, сколько пролежала… то увидела, что лежу среди трупов. Однако это были не крестьяне, а солдаты. У них были неестественно вывернуты головы, вывернуты руки и ноги. Глаза выпучены от невероятного ужаса. Я встала и осмотрелась. Больше никого вокруг не было. Я прошлась по берегу, нашла бревно, спихнула его в воду, легла на него и переплыла на другую сторону. Меня больше никто не пытался остановить. Я спокойно выбралась на берег, выкрутила воду из одежды и развесила ее сушиться на ветках кустарника. Как раз взошло солнце. Я сидела в траве и думала, что же со мной произошло?
Она умолкла и тяжело вздохнула, словно эта история все еще давила на нее, мешала ей думать о чем-то другом.
Глава 57
Киев, ноябрь 2019. Как Бисмарк, вернувшись домой, чуть не стал заикой
Идеальная, стерильная тишина, встретившая Бисмарка по возвращении домой, напугала его. Уже поднимаясь на свой этаж, он ощущал чувство вины перед Риной. Все-таки нельзя человека закрывать в квартире без возможности ее покинуть в случае пожара или землетрясения!
Почему в голову пришло землетрясение, он понять не мог. Наверное потому, что в этот момент и пожар, и землетрясение показались ему явлениями родственными, сотрясающими самые основы человеческой жизни.
Поспешно разувшись и повесив куртку на крючок вешалки, он заглянул в комнату. Диван с отброшенным на край одеялом и примятой подушкой был пуст. В комнате никого.
Перепуганный Олег в три шага оказался на кухне, где тоже никого не было. Зато ящик кухонного столика выдвинут и дверца навесного шкафчика закрыта не плотно.
– Как же она выбралась? И что она искала? Наверняка, ключ от двери!
Он заглянул в тумбочку под умывальником, просунул руку в левый верхний угол. Пальцы коснулись двух запасных ключей, висящих на тайном гвоздике.
– Искала, но не нашла! Тогда как же она вышла? – Опять задумался он. – Неужели спрыгнула с третьего этажа или спустилась по балконам?
Бисмарку стало страшно. Он представил себе тело Рины внизу, лежащее, раскинув руки и ноги, под балконом на палисаднике соседей с первого этажа. Он представил себе полицейскую машину, с включенными сиренами, приближающуюся к их дому. Ведь как только соседи увидят труп, они обязательно вызовут полицию!
Он с опаской наклонился к окну, холодное влажное стекло коснулось лба.
Палисадник из кухни не просматривался, только заасфальтированный двор с припаркованными машинами. Чтобы увидеть палисадник, надо заглянуть вниз с балкона. Но в этот момент Бисмарку стало плохо. Он ощутил, как заколотилось в груди сердце и как в тон ему застучало в висках.