Когда поднялись на бархан, впереди внизу зазеленел оазис. Большой, как сад.
– Мираж! – уверенно решил во сне Бисмарк, но все равно странники при виде оазиса ободрились. И коням, и мулам с поклажей спускаться с бархана было легче, чем на него подниматься.
Мираж увеличивался, манил. Зеленые пальмы при приближении становились выше. Среди их стволов блеснула поверхность воды.
Олег уже ощущал надвигающееся отчаяние, когда они подойдут совсем близко и мираж растворится, а перед ними опять окажется бесконечный желтый песок.
– Ну давай, быстрее! – торопил исчезновение миража Бисмарк, понимая, что чем быстрее наступит отчаяние, тем быстрее они смогут его побороть, чтобы продолжить путь.
Но мираж не растворялся. В горячем воздухе он дрожал, но не пропадал. Дрожали пальмы, плавились их стволы, плавилось отражение горячего солнца в воде за стволами пальм.
Бисмарк поднял руку, приказывая остальным остановиться.
Троица на конях замерла. Мулы сделали еще пару шагов и тоже остановились, и их тяжелое хриплое дыхание зазвучало за спиной удивительно громко.
– Закройте глаза и держите их закрытыми, пока я не прикажу открыть! – скомандовал Бисмарк.
Все закрыли глаза, и сам он закрыл. В жаркой темноте его мозга истомленные жарой мысли не были способны ободрить своего хозяина, наполнить его новой верой и новой силой.
– Откройте! – крикнул он.
Оазис так и лежал перед ними, метрах в двухстах. Он не пропал, но воздух стал сильнее плавить его изображение, оазис дрожал, невозможно было увидеть ни одну конкретную и неизменяющуюся линию.
Он махнул рукой и слегка ударил коня в бок правым каблуком. Хриплое дыхание мулов стало тише, они покорно потянулись за всадниками.
Как только высокие ветви пальм укрыли рыцарей от обжигающего солнца, Бисмарк снова поднял руку.
Тяжело спрыгнув с коней, рыцари сняли шлемы и доспехи, бросили их на песок и, оставшись в мокрых от пота белых тканых рубашках и таких же штанах, посмотрели друг на друга с измученными улыбками на изможденных лицах.
Оставив коней и доспехи в благодатной тени, они побрели к воде, укрытой от солнца более густой чередой пальм. Бисмарк, заметив на берегу множество следов верблюдов и сайгаков, улыбнулся, опустился на четвереньки, а потом и лег на холодную влажную землю так, чтобы голова оказалась над водой озерка, питаемого холодными подземными ключами. Прозрачная вода увеличивала отражение его лица, пока губы не прикоснулись к ней, пока не нарушилась ее линейность и неподвижность. Глотки Бисмарка были жадными, он словно за один глоток наполнялся целым кувшином прохладной, живительной воды. Но она, влившись в его нутро, бесследно исчезала, не доказывая свое присутствие ни добавившейся тяжестью, ни уходом жажды. Он глотал и глотал, а рядом точно так же пили воду его спутники. Но они после нескольких десятков глотков, уже поднялись и стояли, наслаждаясь прохладой и пением сладкоголосой невидимой птицы. А он все лежал и пытался напиться.
– Черт! – удивился он невозможности утолить жажду. – Что происходит?
И тут, наконец, жажда его разбудила. За окном негромко шумел город. Под домом проехала машина. Свет из-за занавешенного окна пробивался умеренный, не подавленный дождем или низкими тучами.
Бисмарк поднялся. На губах ощутил сухость, словно их действительно обветрил горячий ветер пустыни.
Налил из чайника воды. Жажда утолилась после нескольких реальных, а не приснившихся глотков.
Ощутил тяжесть на руке, на пальце. Поднял правую руку и понял, что вечером забыл снять с мизинца перстень тамплиеров. Ухмыльнулся. Подумал о сне, так подробно и живо сохранившемся в его памяти.
Снял перстень, опустил на кухонный столик. И мгновенно ощутил обычную утреннюю слабость, слабость, требующую дополнительного ободрения после сна. Долго умывался холодной водой. Только потом заварил кофе и с чашечкой присел за столик, глядя в окно, которое всегда оставалось честным, не занавешенным. Кухонное окно всегда и сразу извещало его о погодной реальности. Сегодняшняя погодная реальность не огорчила, день обещал быть сухим и прохладным.