— Не буду спорить, — отвечаю, подавив вспышку гнева. — Вот только тебе не по силам это исправить.
— Это по силам тебе. При условии, что ты хотел бы этого по-настоящему, а не упивался собственной никчемностью, играя в благородного разбойника и для отрады душевной шпыняя гвардейскую школоту.
Я уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но… что такого, по большому-то счету, можно возразить? А ничего. Примерно этим мы последние годы и занимаемся.
— А это заклинание здорово мозги прочищает, — в итоге говорю совсем не то, что собирался. — Но как? Это же чистый Свет, а ты не менее темная, чем я сам.
Какое-то время Рес отстраненно разглядывала мое лицо, прежде чем ответить.
— Да, у меня светлой магии так же мало, как у тебя. Сельв’анэр — призыв Света. Мощнейшая положительная энергетика. Может снять любое проклятие, если оно с привязкой на физическом уровне.
— И что, любой может взять и призвать Свет? — усомнился я. — Уж больно здорово звучит.
— Ты бы точно не смог, не имея соответствующего наследия и будучи махровым эгоистом, — заверила она. — Да и толкового заклинателя из тебя не вышло бы.
Сам всегда подозревал, что не вышло бы. Но вот что интересно: почему? Мне тут же любезно пояснили.
— Высшая магия требует сжигать себя по маленьким кусочкам; грубо говоря, торговать собой на добровольной основе. И ты должен хотеть этого, хотеть со всей дури. Чтобы сотворить несокрушимо мощное, абсолютно действенное заклинание, нужно помнить одно: за всё абсолютное ты понемногу отдаешь душу. Иначе никак.
Да уж, на такие извращения я бы по доброй воле не пошел. И кто пошел бы? По крайней мере, для какого-то хамоватого полукровки, выползшего невесть откуда. Нет, это в самом деле звучит дико: «сжечь себя» ради незнакомца. Нечто совершенно дикое, безумное… и оттого привлекательное. Непонимание каким-то образом граничит с восхищением. Так можно восхищаться лишь тем, чего не только сделать никогда не сможешь, но даже и не поймешь.
— Как можно хотеть этого?
— Сделав это однажды, сложно не хотеть, — ее усмешка вышла чуть болезненной. — Не важно, кому ты жертвуешь себя, важно лишь то, что это всегда идет во благо. Пострадать во имя великой цели — лучшая пища для тщеславия.
— Странная ты какая-то, — проговорил я сокрушенно. — Я этого не стою!
— Так мы и не на рынке, чтобы вникать в условия купли-продажи. У тебя внутри такая кошмарная свалка, что положительная энергетика не будет лишней. Поблагодари да забудь.
Я устало провел ладонью по лицу. Голод возвращался — рука об руку со своими извечными собутыльниками: отвращением, скукой и бессильной злостью на всё подряд. С моей души эта небесная штуковина и на искорку бы не наскребла, уж это да.
— Знаешь, я не чувствую благодарности.
— А что чувствуешь? — вопрос задан с искренним любопытством. Я задумался.
— Вину. Досаду, — выдал наконец. — Недоумение, Рес! Начиная тем, что я как-то не могу врубиться, откуда ты вся такая на мою голову свалилась. Почему мы раньше не встречались у Бражника? Он твой горячий поклонник, как погляжу.
От оценивающего взгляда чувство опасности снова взбунтовалось, призывая не соваться во всё это дело. Но мое общение с интуицией обычно протекает на уровне: «Гро, ты щас до Бездны круто влипнешь! — Отлично, мне как раз жить надоело!»
— Я веду уединенный образ жизни и не задерживаюсь долго на одном месте. И уж точно не ошиваюсь в вампирских забегаловках без крайней нужды.
Ясно. Ткну пальцем в небо и предположу, что дело в ее необычном даре. Инквизиторы совсем свихнулись на этой почве: предлагать такую кучу золота за одаренных, когда те и так уже сидят по темным углам и не отсвечивают. Суммы такие, понятно, не от большой щедрости: нужно отвалить гордой приграничной нищете целое состояние, чтобы та что-то сделала для Инквизиции.
— Откуда ты родом?
— О, я из Скаэльды. На благо ее положена вся моя жизнь, — ответили мне с сардоническим смешком.
Угу, с акцентом, значит, угадал. Скаэльда — благополучный домен с крайне дурной репутацией, этакая темная столица Империи. Многие годы жители приграничья наивно полагали, что эрол Шёльд пойдет по стопам Бёльверка — своего деда, — и выступит против Ковена… Увы, Деметриуса не вдохновила безвременная кончина знаменитого предка. Да и понимал я его — на кой черт связываться с Ковеном и рисковать собственным благополучием? Не по-нашему это, не в духе темных.
— «Не в духе темных»! — презрительно передразнила Рес, когда я выложил ей часть своих мыслишек. — В духе темных — лишь честь и ярость; всё остальное — излишества, условности и отговорки! Да только не осталось нынче ни ярости, ни чести. Этот треклятый культ эгоизма превратил нас в кучку жалких себялюбивых трусов.
Секунда — и я уже не сижу на полу мирной ветошью, а нависаю над оторопевшей от таких финтов девушкой, прижимая к кровати гибкое, излишне хрупкое тело. Такие субтильные девочки напоминают птенца или двухмесячного котенка: сожмешь слишком сильно — и нет ее. Странно и страшно… и — как ты ни отнекивайся! — приятно будоражит.
— Знаешь, детка, я многое могу вынести,— цежу сквозь недоброжелательный оскал, — но трусом меня обычно называют первый и последний раз в жизни.
— Знаешь, шельма, один великовозрастный мужлан пытался поучить меня хорошим манерам, потащив в койку, — очаровательно улыбаясь, Рес подалась ближе и, обняв меня за шею, едва ли не с кокетством протянула: — Я собственными руками подвесила этого ублюдка на дереве, проткнула копьем и оставила болтаться вниз головой положенные девять дней.
Как-то позабыл я, что в руках моих не котенок и не птенец, а долбаный боевой грифон. По описанию узнаю древний ритуал поклонения Одину, «дань великой мудрости». Северные храмы давно перешли на животных, но в Скаэльде всё еще практикуется человеческое жертвоприношение (с той оговоркой, что жертва заслуживает смерти). Деметриус Шёльд именуется «хранителем старых традиций» — как иерофант призывал уничтожать идолов, так и герцог Скаэльды не допустил бы возведения Небесного храма на своих землях. Не то чтобы кто-то пытался… отнюдь.
— Не стоило принимать на свой счет. Я вовсе не считаю тебя трусом. — Неожиданно Антарес коснусь легкой ладонью моих волос. — Придурком, но не трусом.
Как ни странно, мне приятно это услышать. На придурка не обижаюсь, ибо правда.
— Если не уйдешь в ближайшие пару минут — посчитаешь, что я буду хорошо смотреться с копьем промеж ребер. Это предупреждение.
— Запоздалое, — протянула Рес скучающим тоном. Вот уж не думал, что услышу скучающий тон от девушки, находящейся со мной в постели; так и самому впасть в уныние можно. — И весьма сомнительное, учитывая, что отпускать ты меня не собираешься.
— Так ты сопротивляйся.
Угу, призыв тоже какой-то сомнительный. Говорю «сопротивляйся», а сам прижимаюсь вплотную, уже до неприличия, до очевидности; зарываюсь чуть дрожащими пальцами в длинные густые волосы Рес, сдавленно дышу куда-то в висок; чувствую, как жилка под моими губами пульсирует быстро-быстро.
Гладкость кожи на виске сменилась обветренной шероховатостью губ. Рес вовсе не сопротивлялась. Наоборот, ее тело отвечало на каждое мое прикосновение, выдавая с потрохами истинный темперамент, зачем-то упрятанный под маской я-заморожу-тебя-одним-взглядом-умри-ничтожество. Меня накрыло еще больше, еще хуже; я в шаге от того, чтобы наброситься на нее по-настоящему, разрывая когтями одежду и оставляя на коже длинные кровавые полосы. Я еще даже не пил крови, а озверел: есть что-то донельзя крышесносное в неожиданной покорности и ласке, какой не ждешь от резкой, язвительной девчонки, напоминающей один сплошной острый угол и справляющей Одину кровавые ритуалы.
— Знаешь, в первый раз может быть не очень приятно, — хрипло прошептал, уверенный, что ей не доводилось бывать донором. Быть первым вампиром донора куда приятнее, чем первым партнером истерящей по пустякам девственницы.