Он резко выпрямился, развёл в стороны руки и сказал, обращаясь ко всем присутствующим:
— А теперь, господа и товарищи тоже, нам предстоит закончить обряд инициации. Кто готов выступить орудием рока?
— Им буду я, — сказал один из присутствующих и ушёл за спины товарищей.
— Да будет так!
Я уже ничего не понимал. Магистры, души, живой, мёртвый — всё смешалось. Ещё к тому же ритуалы. Мало того, что уже в преисподней, так меня ещё и посвятить нужно в неё? Типа «добро пожаловать»?
Пока мой поток сознания бурлил, вернулся доброволец. В руках он держал огромную… дубину!
— Братья! — обратился к остальным главный. — Сейчас мы принимаем в наши ряды новую душу. Она будет надеждой и опорой на скорбном нашем пути. — Как звался ты, принимая сан Великого магистра? — спросил меня распорядитель обряда.
Я не знал, что ответить. И тут вспомнил, как звучит «хранитель» на японском языке:
— Мамору, — гордо произнёс я.
— Освободим душу брата Мамору от пут его бренного тела и дадим ей свободно существовать в нашем мире! — спокойно, без удивления, закончил распорядитель.
Он сделал знак, и ко мне приблизилось «орудие рока» с дубиной. Я испугался не на шутку: «Что вы собираетесь делать? Вы в своём уме?» Но меня никто не слушал. Существо размахнулось, целя в голову. Я зажмурился в ожидании удара…
— Прости! — произнёс кто-то вдалеке. — Я думал, что ты один из них. Вот и огрел тебя по башке.
Я открыл глаза, и меня полоснуло ярким светом настольной лампы. Сквозь пелену возвращающегося зрения проявился во всей красе Фёдор Ильич Оболенский. Себастьян. Седьмой Великий магистр.
— А что мне оставалось делать? — говорил Оболенский. — Я думал, они оставили засаду ждать моего возвращения.
Он склонился надо мной, потрогал шишку на голове.
— Когда я понял, что ошибся, сильно перепугался. Ножка-то от старинного дубового стола. Хорошо, что тебе прилетело плашмя, а не одним из её углов. — Себастьян вздохнул. — Вот сволочи! Столько хороших вещей испортили.
— Я так понимаю, вас больше огорчает состояние мебели, нежели мой головы? — слабо возмутился я.
— Не говори ерунды! А лучше вообще ничего не говори, — раздражённо произнёс магистр. — И не называй меня на «вы», не люблю я этих формальностей. Сколько пальцев?
— Три.
— Тошнит?
— Нет.
— Жить будешь. Пойду приготовлю кофе, а ты лежи. Надо бы тебя врачу показать, но сейчас нам лучше оставаться тут и не высовываться. Если будет совсем худо, что-нибудь придумаем.
Себастьян развернулся и ушёл на кухню. Я огляделся. Расположение комнат в этой квартире было точно таким же, как и в той, где царил хаос. Мало того, и обои те же. Шторы похожи, вон и знакомая табуретка. Странный человек наш магистр. Какая тяга к постоянству! А может…
— Фёдор Ильич! — позвал я хозяина квартиры. — Сколько я был без сознания?
— Не ори, тебе вредно! — проворчал Оболенский из кухни. — Часа два. Я не засекал.
— За два часа вы, простите, ты успел навести порядок у себя дома и даже старинную мебель отремонтировать?
Себастьян перестал греметь посудой и вышел ко мне.
— Всё-таки я в тебе не ошибся! Наблюдательный! Но мыслишь по-прежнему рамками человека, не посвящённого в чудеса мироустройства, — он очертил широкий круг по воздуху ножом.
— Да, как же я не сообразил? Ты утащил меня в прошлое? — стукнув рукой по лбу, проговорил я и сморщился от боли.
— Нет. В нашем случае это небезопасно. Мы в другом измерении. Извини. У меня там горит.
Себастьян скрылся в утробе кухни. Я закрыл глаза и, кажется, задремал.
— Просыпайся. Будем обедать, — голос звучал сквозь звон тарелок. — Думаю, что у тебя накопилось много вопросов ко мне.
— Не то слово! — ответил я, садясь к столу.
— У меня тоже есть вопросы: откуда знаешь, как меня зовут, и как ты тут, вернее, там оказался?
— Гайдн подсказал, — небрежно бросил я и кратко рассказал о нашей встрече. Потом описал, как попал сюда.