— Мне неинтересно.
— Не верю. Неужели не хотите узнать, как я напал на ваш след?
— А чего тут сложного? Судя по вашему рассказу, вы нашли Понса, он всё и выложил.
— Верно. Но, в отличие от вас, за ним пришлось побегать. Впрочем, — Ногаре махнул рукой, — это действительно неинтересно. Передо мной встал вопрос, что с вами делать? Отдать испанцам — скучно. Вас банально вздёрнут на рее. Похоронить в казематах на всю оставшуюся жизнь или отдать ордену? Согласитесь, они будут весьма благодарны такому подарку и в дальнейшем из этого можно извлечь хорошую выгоду?
Кардозу заёрзал на стуле.
— Что вам нужно от меня? Если бы решение было принято, вы бы не разговаривали тут со мной.
— Вот потому что вы не дурак, — улыбнулся советник, — я возьму вас к себе на службу. Такие мерзавцы, к тому же удачливые, мне нужны. Но для начала вам придётся посидеть в тюрьме.
Король хранил молчание, вглядываясь в измождённое, покрытое шрамами, лицо узника тюрьмы Шатле. «Что это, великая удача или тонко продуманный ход? Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — думал про себя Филипп IV Красивый. — А что я теряю? Господь сам толкает мне в руки заблудших детей своих. Очень удобный случай разом решить все накопившиеся проблемы. Главное всё сделать правильно».
— Гийом, — обратился он к советнику. — Ты слышал всё, что рассказал этот несчастный?
— Да, сир, — сказал Ногаре, тихо выплывая из тени.
— За верность короне я дарую этому человеку жизнь.
— Да, сир.
— И ещё. Завтра в полдень я жду у себя Его Святейшество папу, канцлера Флотта, мессира Мариньи и тебя, Гийом. А сейчас мне нужно побыть одному.
— Будет сделано, Ваше Величество, — с еле заметной улыбкой ответил советник и удалился, толкая перед собой гремящего кандалами заключённого.
Филипп остался один. Он задумчиво побрёл по замку. Под сводами дворца шаги отдавались гулким эхом, уносясь по коридорам многократной дробью. Пламя светильников выхватывало из темноты строгие проёмы окон с витражами из библейских сюжетов, перемешанные с портретами в арочных галереях. Тёмные неживые тона преобладали, словно из соображений благоговейного целомудрия яркие краски покинули дворцовые пределы. Только одна картина, неожиданно блеснувшая во мраке, заставила Филиппа вздрогнуть. Казалось, весь свет мира был обращён именно на неё, или она сама светилась в темноте странным внутренним светом?
Король остановился. Все мысли ушли на второй план, сдвинутые необычайным зрелищем. Он стоял перед портретом и ощущал, как в него проникает что-то совсем необычное: не спокойствие и умиротворение, а тоска и тревога подступали к рёбрам, подгрызая самый краешек души. Это никак не вязалось с божественным светом, исходившим от холста, а тем более с человеком, изображённым на нём, — Изабеллой Арагонской, его матерью. Монарх встрепенулся. Видение отступило. Картина стала, как и все прочие тени прошлого, покинутой и несчастной. Филипп кинулся к окну и со всей силы ударил по нему кулаком. Витраж заскрипел, но выстоял. Тогда король схватил светильник и начал бешено колотить им по какому-то святому, пока ставни с грохотом не вылетели наружу. В лицо ударил свежий ветер Сены и погасил все факелы на несколько метров вокруг. «Вот это знак свыше!» — прокричал Филипп и громко расхохотался.
В назначенный час дверь в покои отворилась и перед монархом предстала вся высшая духовная и светская власть Франции. Первым вошёл папа Климент V, следом за ним — приближённые короля: канцлер Пьер Флотт, член королевского совета Гийом де Ногаре и коадъютор королевства Ангерран Мариньи. Филипп шагнул им навстречу и, согласно этикету, трижды преклонил колено перед папой и поцеловал край сутаны. Он прекрасно знал, что целовать нужно туфли, но, будучи человеком вольных взглядов, решил не утруждать себя подобными излишествами. К тому же Климент V был ему обязан своим возвышением и полностью принадлежал французскому двору. «Ручной» папа — это, пожалуй, лучшее его приобретение за весь срок правления государством.
— Христос по плоти, сущий над всем Бог благословленный, во веки, аминь, — сказал Клиент и перекрестил Филиппа. Король сделал знак рукой, приглашая садиться. Все, кроме Климента V, приложили руку к груди и с поклоном проследовали к своим местам.
— Я собрал вас для того, — начал Филипп спокойным голосом, — чтобы поведать об одном разговоре, который состоялся вчера вечером в этих стенах. Думаю, лишним будет говорить, что наша сегодняшняя встреча носит тайный характер, а посему всё, о чём мы будем говорить, должно остаться здесь.