Между тем Изабелла отошла от камина и в предвкушении любимого дела начала раскладывать на столе продукты, перед тем убрав в сторону огромный чан. Освободив поле для решающей битвы, она стала резать овощи, отправляя их в медный котёл с таким изяществом и воодушевлением, словно создавала невероятное произведение искусства, смысл которого был известен и понятен только ей. От удовольствия на её лице выступил румянец. Грудь, стянутая тугой шнуровкой, покачивалась в такт движениям тела.
Бертран, как заворожённый, смотрел на девушку, не в силах отвести взгляд. Что-то большое и сильное сдавило его грудь. На лбу выступила испарина. В те минуты он завидовал ангелу, хранившему её: всегда находиться рядом с этими глазами, губами, следовать взглядом за каждым изгибом тела, слышать каждую нотку голоса. Не в этом ли подлинное благо — любить, что видишь, и наивысшее счастье — иметь, что любишь? Долгие годы он шлифовал характер, отвергая соблазны, научился терпению, преодолевая невзгоды, оставил в прошлом всё, что ему было дорого, стремился искупить даже факт своего существования. А сейчас всё, что некогда было важным, уходило из реальности, повергая его мир, где всё стояло на своих местах, в пучину хаоса и смятения.
Бертран вздрогнул. Оцепенение слетело. Проснувшийся разум вернул его в действительность. Он вскочил и, не говоря ни слова, стремглав бросился к выходу. Путь домой не занял много времени: он почти бежал. «Это грех, грех! Меня ждёт кара господня! Нужно усердно молиться всю ночь, чтобы очистить душу!» — твердил он, как сумасшедший. А может, это и было сумасшествие? Кто знает, на какие поступки способен человек, в чьём сердце поселилась любовь?
Вся ночь прошла в молитвах, которые шли не от сердца. Скорее разум Бертрана требовал прощения, но не душа. Он не мог сосредоточиться на своих чувствах. Это повергало его в панику. В борьбе с собой викарий даже забыл о брате и той опасности, которая ему грозит. Только под утро обрывки мыслей начали собираться в единое целое. Он вышел из дома и пошёл на исповедь к архиепископу.
— Простите меня святой отец, ибо я согрешил…
Беро выслушал сбивчивую речь Бертрана и сказал:
— Брат мой. Воистину грешны мысли твои, ибо ничто в жизни не может быть истолковано в пользу любви к женщине. Кому, как не тебе, знать, что именно женщина стала первейшим орудием дьявола, виновницей первородного греха и до сих пор остаётся вечным соблазном. Я не собираюсь излагать тебе то, что ты знаешь не хуже меня. Мне нужно всерьёз предостеречь тебя от поступков, противоречащих званию духовного лица. Когда ты выбрал этот путь, в моём сердце поселилась надежда, что род де Го будет прославлен в веках именно тобой, Бертран. Твой ум, обрамлённый венцом добродетели, способен творить чудеса. Нет более прекрасной миссии на земле, чем нести слово Господа в сердца людей. И теперь свой путь к совершенству, столь стремительно начавшийся, ты хочешь прервать?
Бертран попытался что-то ответить, но Беро грубо оборвал его:
— Молчи! Не хочу слышать жалкие оправдания человека, при первой же возможности поддавшегося соблазну. Для человека, не посвящённого в тайны бытия, всегда существует выбор между царством небесным и преисподней. В первом случае он по наитию прокладывает себе путь, озаряя светом праведной жизни дорогу идущим за ним. Во втором же, блуждая в темноте мирской жизни, душа грешника, опалённая адским пламенем, светит только себе, и огонь этот низвергается в ад, приумножая геенну огненную, делая её сильнее. Сейчас перед тобой встал выбор, какой дорогой идти, и мне будет очень горько, если наши пути разойдутся.
От его слов на глаза Бертрана навернулись слёзы. Две страсти бушевали в его сознании, обвиняя друг друга в несносных пороках. Казалось, ещё немного, и их ненависть сожрёт разум и тогда, опьянённые свободой, они выпустят друг другу кишки, а вместе с ними — и душу Бертрана.