Марсини дал поцеловать руку и жестом пригласил садиться. Викарий покорно следовал указаниям монаха, не в силах оторвать взгляда от его рук. В который раз, глядя на них, он испытывал трепет перед волшебными узорами, покрывающим почти всю их поверхность. В каких странах и как были нанесены эти рисунки, никто не знал. Для чего нужны эти символы Марсини, оставалось загадкой, но странное ощущение силы, исходившее от них, не давало покоя каждому, кто касался их взглядом.
Келья, где проходила встреча, служила Верховному инквизитору и кабинетом и спальней. Аскетическое убранство состояло из стола, пары стульев, кровати с распятьем над ней. Единственной роскошью в этом пространстве был прекрасный гобелен с изображением герба Доминиканского ордена. Огромную вздыбленную собаку с факелом в пасти выткала одна из прихожанок в подарок отцу Марсини. Небывалой красоты картина пережила создавшую её даму. Верховный инквизитор Лиона обвинил её в колдовстве и прилюдно сжёг на площади Сент-Пол.
— Бертран, — сказал монах, усаживаясь за стол. — Я призвал тебя, чтобы сообщить весть, милую сердцу твоему. Заговорщики, о которых ты сообщил, найдены и схвачены. Милостию Божьей они уже раскаялись в содеянном. Мы пока что не спешим передавать их властям. Сам понимаешь, светская власть Лиона очень неблагонадёжна. Тем более, как ты и предполагал, среди мятежников есть люди весьма высокого положения. Очень не хотелось бы видеть их в ряду мучеников. И всё же настанет день, когда они будут преданы суду не Божьему, но мирскому.
— Как же так? — возмутился Бертран. — Они готовили убийство архиепископа!
— К сожалению, друг мой, святые, истинные суды всё больше подменяются богомерзкими римскими. Отсюда и возмущение и восстание твари против Творца. Отсюда и грех великий — ересь. Она хула на Бога, грех ума и грех духа, плод гордыни и первопричина падения. Церковь — единственное средство борьбы со скверной, а святая инквизиция — её карающая десница.
— Но как же мнение Бернара Клервоского, который настаивал, что «вера есть предмет убеждения, а не насилия»?
— Святой Бернар — очень почитаемый мной праведник, но в Писании недвусмысленно сказано: «Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой — Виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода». Стоит ли трактовать это иначе, чем как искоренять скверну священным огнём? Ересь сродни безумию. Ей свойственно извращать самые высокие помыслы и приводить их к виду, противному любому пониманию, как христианскому, так и мирскому. Брат наш Аквинат, коим гордится орден, изрёк в труде своём: «Извращать веру, от которой зависит жизнь души, гораздо преступнее, чем подделывать монеты, которые служат лишь в земной жизни, поэтому если фальшивомонетчики и другие злодеи по справедливости осуждаются на смерть, то с тем большим основанием можно справедливо казнить еретиков, коль скоро они признаны виновными». Допрос, учинённый мной, показал, что убийство архиепископа не было самой целью заговора. Подрыв устоев церкви, осквернение святыни — вот их великая тайна. Страшно сказать, эти ничтожнейшие, ограниченные людишки решили сотворить суд над Господом и промыслом его. Да прольётся гнев господень на их грешные души! Пойдём, я хочу тебе показать этих оборотней.
Спустившись в подвал, Бертран невольно съёжился в ожидании чего-то ужасного. В каменном мешке было темно и сыро. Лишь изредка горели тусклые закопчённые светильники, но они источали скорее смрад, чем свет. Было тихо, только крысиный писк нарушал покой сумрака. Марсини зажёг факел и уверенно шагнул в темноту. Они шли вдоль железных клеток, выхватывая пламенем грязные, измождённые лица узников. В глубине казематов ворочались не люди, а обескровленные призраки. Несчастные кидались навстречу и тянули руки с надеждой остаться хоть гнусными насекомыми в перегное чужой памяти. В этом было что-то нечеловечески жуткое. Узники сменяли друг друга, копошились, издавали звуки, объединённые одним — мертвящей незыблемостью своей судьбы.