А ей надо придумывать кричалку и зубрить сценарий закрытия смены.
Надя сгорбилась над столом, заваленным плакатами.
— Мы прощаемся сегодня, до свиданья говорим.
После тридцатой овечки дети покинули кровати, просеменили по коридору и тихонько вошли в воспитательскую комнату. Надя просила, плакала, выла. Но никто не проснулся на этаже. Когда дети сходили по лестнице — к берегу, к фигуркам взрослых у моря, их ручки были словно одеты в красные перчатки.
Тверь…
Дежурная сестра послюнявила палец.
Что за напасть?
«Падение в бездну — к сердечной болезни».
Она помассировала грудную клетку.
Этого только не хватало. Почки, гастрит, гайморит… Но мотор пока не барахлит, тьфу-тьфу-тьфу.
Она отложила сонник, взяла другой, потолще.
«Пэ». Падает посуда, падает снег, падает метеорит… Падение в бездну.
«Ваша жизнь на грани серьезных перемен».
По травматологическому отделению пробежал сквозняк. В одной из палат что-то глухо стукнуло — сестра хмуро огляделась, но не покинула пост. Плотнее укуталась шалью.
Перемены… перемены, это плохо. Сменится главврач, и ее отправят на пенсию. А жить как?
Третий толкователь, в измочаленной суперобложке, лег перед дежурной. Здесь ответы разнились в зависимости от специфики падения. С моста — судьбоносное испытание. Нет, не было моста. С края — вот! — к изумлению.
Изумление — не очень хорошо. Изумление для ее возраста равно сердечной болезни.
Что тут дальше?
Падать медленно — к…
Сестра вздрогнула.
И вслух не скажешь, к чему.
Ну нет, рано мне, надо детей на ноги поставить, надо завещание написать, надо…
Она оторвала от сонника слезящиеся глаза и увидела за пеленой людей.
Пациенты (какого лешего?) выбрались из палат.
Те, что шли на поправку, и те (сердце болезненно сжалось), которых прооперировали сегодня. В гипсе, на неустойчивых едва сросшихся ногах, со спицами в мясе.
Они пялились на медсестру тусклыми пуговицами глаз.
Цок — костыль стукнул в пол.
Сонник захлопнулся, сестра отгородилась от наступающих пациентов, от сломанных марионеток, от их теней скрюченными пальцами.
И было изумление. И была смерть.
3.3
Улица круто взбиралась вверх. Фонари. Декоративные тротуарные столбики. Банкомат, втиснутый в старинное здание. Хромированная гусеница припаркованных автомобилей. Под решетками ливневки — мусор и тайны пражских подземелий.
Зашумели вертолетные лопасти, Филип задрал голову. В узкой полосе между кровлями зданий пролетела железная стрекоза с маркировкой Policie на борту.
Такой же вертолет, но поменьше, жужжал в его голове. Перемалывал лопастями мозговое вещество. Царица Инсомния преподнесла новый сюрприз: сны наяву, визуальные и слуховые галлюцинации. Образ парящей Яны преследовал его. Но даже сильнее миражей Филипа тревожила собственная бодрость. Будто отсутствие отдыха шло на пользу. Будто перепаханное сознание поместили в не ведающее усталости тело. И, проспавший двадцать минут, он мог станцевать твист или пробежать стометровку.
Вдруг эта пружинистость и какая-то… алчность до действий в мышцах — признаки непоправимых роковых изменений, перелопативших организм?
Он энергично потрепал редеющие волосы.
Над стриптиз-клубом мерцали неоновые буквы. Пахло карри из вегетарианского ресторана.
С улицы, забитой праздными гуляками, Филип попал в пустынный полуночный мир черных дворов, лабиринт из трех-, пяти— и семиэтажных домов, где социалистические коробки лепились к красночерепичным домишкам девятнадцатого столетия. Здесь, в мансарде, расположилась мастерская художника Сороки.
«Не теряйте связи с друзьями», — советовал психолог.
Войдя в мастерскую, Филип пожалел, что вообще выбрался из дому. У Сороки был аншлаг. Многочисленные комнаты под скатами крыши заполнила пражская богема. Посетители бродили вдоль картин, многозначительно цокали языками, пили глинтвейн из пластиковой посуды.
— Сколько лет, сколько зим! — обрадовался Сорока. Филип вытерпел пытку объятиями. — Как хорошо, что ты согласился прийти. Давай наливай себе выпивку. Я скоро присоединюсь.
Филип буркнул что-то, взял кувшин со стола, оплескал алкоголем туфли.
— Вам помочь?
Женщина лет сорока подплыла из тумана. В мастерской курили кальян, электронные сигареты, марихуану.
— Спасибо, я справлюсь.
Женщина смотрела на Филипа внимательно. У нее было худое костлявое лицо, волосы выкрашены в синий, под цвет пролетевшего над кровлями вертолета.