— Вот и хорошо, — заметил Джемисон, который наблюдал за происходящим без каких-либо эмоций. — К чему вам такой тип?
— От него есть определенная польза, — ответил толстяк.
Девушка уже взяла себя в руки.
— В том-то и дело, — сказала она. — Каждый из нас приносит определенную пользу, каждый обладает чем-то необходимым для других. Вы можете рассматривать нас как единое целое.
— Ясно, — сказал Джемисон, хотя ничего не понял. — Выходит так, что каждый из вас незаменим.
— Отнюдь нет, — ответила девушка. — Как раз наоборот. Каждый из нас постоянно находится в страхе, что его заменят. Вот почему мы стараемся держаться вместе — чтобы избежать внезапной и преждевременной замены.
— Ничего я не пойму, — сказал Джемисон, хотя все прекрасно понял. Он помолчал, но было ясно, что никто уже не собирается распространяться по этому поводу. Джемисон пожал плечами, внезапно почувствовав себя неуютно в этой жуткой тишине.
— Думаю, что пора уже переходить к делу? — спросил он.
— Если вас это не затруднит, — сказал высокий араб.
— Ну конечно же нет, — сказал Джемисон. Присутствие араба настораживало его. Все они пугали его, за исключением девушки. Он уже имел кое-какое представление о ней — и кое-какие планы.
Через пятьдесят ярдов от дома Джемисона тщательно расчищенный участок заканчивался, и тут же начинались джунгли — вертикальный зеленый лабиринт, в котором кажущиеся бесчисленными беспорядочно разбросанные плоскости бесконечно отступали к какому-то невидимому центру. Джунгли были непрерывным повторением, непрерывной регрессией, непрекращающимся отчаянием.
У самого края джунглей, невидимые для находившихся на поляне, стояли двое мужчин. Один из них был местным жителем, малайцем, если судить по коричнево-зеленой повязке на голове. Он был небольшого роста, коренастый, крепко сложенный. Выражение его лица было задумчивым, меланхоличным и настороженным.
Его спутником был белый человек, высокий, сильно загорелый, лет тридцати, довольно привлекательный, одетый в желтую тогу буддистского монаха. Несоответствие между его внешностью и одеждой терялось в фантастических диспропорциях окружавших его джунглей.
Белый уселся на землю, скрестив ноги и глядя в противоположную от поляны сторону. Он находился в состоянии предельного расслабления. Казалось, что его серые глаза смотрят внутрь.
— Туан, этот человек, Джемисон, вошел в дом, — произнес наконец туземец.
— Знаю, — ответил белый.
— Сейчас он возвращается. Он несет в руках какой-то предмет, завернутый в холстину. Этот предмет небольшого размера, — примерно с четверть головы молодого слона.
Белый ничего не ответил.
— Сейчас он разворачивает холстину. Внутри находится какой-то металлический предмет сложной формы.
Белый кивнул.
— Они все сгрудились вокруг этого предмета, — продолжал туземец. — Они все довольны и улыбаются друг другу. Нет, не все. У араба какое-то странное выражение на лице. Это не выражение недовольства, это какое-то чувство, которое я не могу описать. Нет, могу! Араб знает о чем-то, чего не знают остальные. Этот человек считает, что у него есть какое-то неизвестное никому преимущество.
— Тем хуже для него, — ответил белый. — Остальных спасает их невежество. Опасность для этого человека заключается именно в его знаниях.
— Ты предвидел это, туан?
— Я читаю то, что написано, — ответил белый. — Способность читать — это мое проклятие. — Туземец вздрогнул, удивленный и неприятно пораженный. Какое-то странное чувство жалости возникло у него к этому человеку, обладающему удивительными талантами и в то же время такому уязвимому.
— Сейчас этот предмет держит в руках толстяк, — сказал белый. — Он отдает деньги Джемисону.
— Туан, но ведь ты даже не смотришь на них!
— Тем не менее, я вижу.
Туземец отряхнулся, как собака. Этот добрый белый человек, его друг, имел власть, но сам он находился в руках еще более властной силы. Да, так оно и было, но лучше не думать о подобных вещах, ведь судьба белого человека не была его судьбой, и он поблагодарил за это своего бога.
— Сейчас они входят в дом Джемисона, — сказал туземец. — Но ведь ты уже знаешь об этом, туан, да?
— Да. Я не могу не знать об этом.