Еще одной особенностью этих балов было то, что здесь все демонстративно употребляли украинский язык. Дома могли говорить и на польском или немецком, но здесь — только на украинском.
Даже гости таких балов пытались тоже разговаривать на украинском.
В «Заре Галицкой» при описании бала 1849 г. указано, что «сам пан Голуховский с русинами не иначе как по-русски беседовал, так чисто, как врожденный русин». А на балу 1862 г. украинское слово «от пригласительного билета до стихотворения на конфетах можно было везде читать и в каждой группе лиц говорящих услышать… Беседа велась по-русски, при танцах дирижировали по-русски, — даже и поляков заметили мы, что красно говорили по-русски… Пленяли зрителя наши красавицы в народных костюмах, их милейший разговор родным русским словом».
Об атмосфере Народного дома 1872 г. оставил воспоминания Михайло Драгоманов. Он отметил церемониал, который здесь царил. Каждый покой был прописан за конкретной публикой, и хотя Драгоманов льнул к студенчеству, так ему и не удалось с ним пообщаться. В той комнате, где собиралось уважаемое сообщество, не все ему понравилось. «В том доме была одна такая вещь, от которой мне душу воротило: столы с картами, к которым почти немедленно садились мои собеседники… Сейчас же обрывался и разговор о разных вещах, интересующих меня, ради которых я и заехал в Галичину, и, думалось мне, интересные и для галицких моих знакомых, которых я узнал из газеты. А надо сказать, что моя жизнь смолоду развила у меня немного даже ригористический взгляд на карты. У нас в Гадяче во времена моего детства паны и чиновники картёжили. «Ну, господа, не будем терять драгоценного времени, пожалуйста за преферанс», — говорит было хозяин гостям после первого стакана чая. Но у моего отца картёж бывал не часто.
В Полтаве первый светский круг, куда я вошел, был кружком либеральных учителей, так там карт не было, потому что считалось, что карточный стол — это свидетельство духовного убожества. Во времена, когда поднялось дело эмансипации, не раз говорили, рассказывая о какой-то вечеринке: «Не узнаешь Полтавы! Без карточного стола целый вечер прошел». В Киеве во времена моего студенчества видел я только два-три раза карты между товарищами, а потом, проживая среди гимназийных учителей и профессоров университета, я тоже карт почти не видел и так и привык думать, что они остались только среди уездных панков и чиновников.
Когда вдруг вижу в Львове, в университетском городе, в столице более свободной части нашей Руси столы с картами, и за ними сидят известные патриоты, профессора, литераторы, политики, ради них бросают всякий разговор о самом горячем деле патриотическом, народном, литературном… «да ведь это старый Гадяч. Уездный город николаевской эпохи! — думалось мне, когда я возвращался в свой отель после первого вечера в «Беседе». — Вот куда я возвратился, объехав столько мира».
Так нам Драгоманов утер высокомерный нос. Впоследствии то же увидел выдающийся этнограф Федор Вовк.
А вот русский писатель Николай Лесков в 1862 г. писал, что «русский клуб управляется очень хорошо. Прислуга вежливая, стол дешевый, пиво прекрасное».
Но даже еще в 1935 г. в газете «Навстречу» Мелания Нижанкивская писала: «Одна большая болячка нашего бального зала это те, кто пришли на бал в карты играть. То ли они все уже действительно так устали от жизни, так ли совершенно узнали ее, что ни танец, ни общество их не развлекает? Если так, то чего ищут они в бальном зале?»
В 80-х годах XIX столетия в этом помещении проходили балы украинской общины. Описание одного такого бала дала сестра жены Франко Антонина Трегубова: «Зал занимал три небольшие комнаты. В большей у стен стояли стулья, там сидели матери. Посреди комнаты стояли девушки, хорошо одетые, в белых платьях, парни — у дверей, кто-то играл на пианино вальс. Кавалер подходил к девушкам, стоявшим посреди комнаты, кланялся какой-нибудь. Делал тур вальса вокруг, закончив, отводил ее в группу, а сам или шел к двери, или выбирал другую. Танцы были — вальс, венгерка. Вечеринка тянулась до двенадцати часов, и все время девушки стояли посреди зала. Я была ужасно удивлена: как это — здесь все свои, а ведут себя совсем как чужие! Никто и пары слов не сказал друг к другу. Франко объяснил мне, что у них такой обычай: «Нельзя разговаривать за танцами, потому что сейчас скажут, что ухаживаешь!»