В межвоенный период количество кабаков значительно-уменыпилось, но не потому, что закрылись, а потому, что переродились. Слово «кабак» стало синонимом притона для пьяниц, и его как-то уже не годилось помещать на вывеске. Таким образом, на месте кабаков начали появляться ресторации, которые фактически ничем от бывших шинков не отличались. Постоянными клиентами этих «ресторанов» и далее были беднейшие слои населения, которые приходили сюда на пиво и водку с жареной колбасой.
Мордовии
Мордовии принадлежали к последнему классу львовских кнайп.
Находились они на удаленных улочках львовских пригородов, где-то в окрестностях Замарстынова, Клепарова, Городецкой, Лычакова. Именно здесь собирались знаменитые львовские батяры.
Когда все другие кнайпы уже были закрыты, здесь всё только-только начиналось. Весь тот цвет из-под темной звезды, которым гордился Львов, сползался сюда: бандиты разного ранга, воры самых различных специализаций, разные маньяки и лунатики, отбросы высших классов, спившиеся интеллигенты, искатели приключений И ЛЬВОВСКОГО фольклора и, конечно, те, кто испытывает жажду именно среди ночи и под утро.
На улице Соняшной находилась Мордовия Ицика Спуха. Какой была его настоящая фамилия — никто не знал, кроме разве что полиции. А вот своим прозвищем он обязан огромному пузу. Интересно, что эта его припухлось не мешала ему справляться с самыми отъявленными заводилами и бандитами.
Ели там рубцы, кваргли, еврейскую рыбу (с добавлением небольшого количества сахара, большого количества чеснока и кайзервальдского майорана), кровянку и гусиные потроха. Когда в кабачке делалось тесно, лучших людей Спух приглашал в комнату, которая служила ему жилищем. Здесь они рассаживались на покрытой покрывалами замурзанной постели и смаковали те лагомины (вкусности), которыми их угощал хозяин.
Значительно скромнее была кнайпа Кноблоха, а с едой было совсем плохо — подавали здесь только лук, редьку, соль и сумер (по-замарстыновски — хлеб). Зато здесь собиралась только своя компания, и такая, с которой бы никто не хотел иметь дело. Внутри было словно в каком-то погребе, где обычно держали картофель. Стойкой была обычная крышка без украшательств, без утвари, которая недолго в таком заведении оставалась бы целой. Ничего удивительного, что хозяин употреблял только жестяные миски и тарелки. Все вокруг свидетельствовало о постоянных в этом помещении михиндрах, шпаргах и кампах, а по-нынешнему — драках.
Именно поэтому столы у Кноблоха поражали своей массивностью и тяжестью, а их ножки углублялись в доски пола на пару сантиметров. Поверхности столов были изрисованы и изрезаны, и вычитать на них можно было имена завсегдатаев, часть из которых уже покоилась на кладбище. Вдоль столов стояли такие массивные лавки, что трое батяров едва одну могли сдвинуть. И в этом заключалась глубокая мудрость трактирщика. Иначе этими лавками уже давно бы выбили все окна и двери.
Как вы можете догадаться, не было здесь ни стаканов, ни рюмок. Кноблох ввел оригинальный способ питья напитка из чвертьлитровых жестяных кубков, которые были еще и приделаны к столам цепочками, длины которых хватало только на то, чтобы кубок достал до физиономии. Владелец также завел железное предписание касательно своих гостей — платить вперед.
В обоих упомянутых кабаках собиралась львовская батярня: «Именно здесь собирались самые настоящие батяры, — вспоминал Анджей Хцюк, — то были батяры наиболее львовские в целом Львове — сам цвет, квинтэссенция всех забегаловок и в балаке (львовский жаргон), и в стиле, и в жестах, и в минах. К Ицику Слуху сходились альфонсы, каждый со своей здзирой, дзюней или цизей (здзира, дзюня, цизя — это все означало девушку), бандюки разного покроя, и каждый имел в кармане гнип (нож) и был скор на гудз (затеять драку), воры, отбросы высших классов, маньяки и просто пьяницы».