— Нет, знаете, чтобы работник пера не имел возможности по-человечески выпить стакан кофе?! Да ведь бедные метранпажи и линотиписты в типографиях чувствуют себя по сравнению к нами как крезы! Мы решительно, панове, должны изменить нашу специальность!
Дмитро Донцов, улыбаясь, посмотрел на М. Голубца.
— Да, Моля, но что мы, бедные, сделаем, если умеем только писать и читать?!
Другое приключение рассказал писатель Роман Купчинский. Касалась она Станислава Людкевича.
«Высокий, стройный, с черной, кудрявой шевелюрой, с какой-то потерянной на румяном лице улыбкой. Когда шел по улице — покачивал головой, иногда что-то насвистывал, иногда останавливался, прикладывал палец ко лбу, вытаскивал бумагу и карандаш и на стене дома или на столбе записывал какую-то музыкальную мысль.
Но ошибался тот, кто думал, что Станислав Людкевич, популярно называемый «Сясь», считает себя композитором.
— Я, пан добродий, только по ошибке начал изучать музыку.
Он был убежден, что его истинная профессия, его жизненное призвание — купечество.
Однажды сидело в кофейне общество, в нем был веселый и остроумный редактор «Центросоюза» «Базь» Весоловский. Как-то разговор сошел на дукаты, и Базь вытащил из кармана бронзовую румынскую монету — 5 леев.
— Взгляните, панове, совсем как золото! — и бросил монету на мраморный столик. Она громко зазвенела.
Откуда ни возьмись — Сясь Людкевич.
— Что это такое?
— Румынский дукат.
— Покажите!.. Сколько хотите?
— Ничего не хочу. Это семейная память.
— Семейную память люди тоже продают. А сколько карат?
— Это бронза.
— Пусть будет бронза… Сколько хотите?.. Дам десять злотых!
Базь погладил белую хризантему, которую охотно носил, и сделал вид, что размышляет.
— Ну, говорите! — нажимал Сясь.
— Разве что для вас…
Людкевич поспешно заплатил и спрятал монету.
— Кельнер, «Рена»! — крикнул Базь прислужнику. Появилась бутылка рейнского вина, и Людкевич с хитрой улыбкой выпил «за здоровье джентльмена».
А на другой день встретил меня на пл. Рынок милым словом:
— Вы мошенник, пан добродий.
— Доктор, это грозит поединком!
— Пусть грозит чем хочет, но вы мошенник!
— Почему?
— Как раз возвращаюсь от ювелира. Да этот ваш дукат, пан добродий, даже ползолотого не стоит.
— Во-первых, дукат не мой, а во-вторых, я не сказал, что стоит.
— Но вы должны были сказать. Мошенничество, пан добродий! — и пошел, покачивая головой.
Через несколько дней поймал Сясь Базя.
— Отдайте мне, пан добродий, деньги, это мошенничество — не золото.
— Покупка была без условия, — ответил спокойно Базь.
— Бронза за золото?! Отдайте, вы же какой-никакой джентльмен.
Весоловский был случайно при деньгах.
— Хорошо, давайте монету.
Сясь в карман — нет, во второй — нет, вывернул все — нет.
— Зачем вам дурацкие леи?! Наконец, оттяните (оставьте) себе 26 сотиков.
— О, нет! Это для меня семейная память. Понимаете: семейная память. Что я теперь дома скажу! — и схватился в отчаянии за голову. — Что я скажу!
Сясь смягчился.
— Ну-ну, уж пусть будет так. Я действительно извиняюсь. Но этим вашим друзьям не прощу.
Однако простил…»
Эдвард Козак записал такой настоящий случай.
«Во Львове была общеизвестна т. н. «Венская кофейня» на главном перекрестке улиц, в центре города, где сходились наши мужи пера и политики. В один душный вечер официант подходит к украинскому столику и спрашивает, кто что желает? Происходит такой короткий диалог:
— Чем могу служить?
— Вода с соком!
— С каким соком?
— Лимонным!
— Маленький черный!
— Вода с соком!
— С каким соком?
— Малиновым!
— Вода, но чистая, без сока!
— Без какого сока??? — спрашивает механически официант».
«Виктория»
Разместившись в центральной части города, на ул. Рейтана, эта кофейня днем не пользовалась большим успехом, по сравнению с остальными ее соседками. И только по вечерам здесь становилось людно, потому что «Виктория» имела танцевальный зал. Когда посетители загуливали допоздна, хозяин ложился на диване с подушечкой под головой и дремал. Днем он также предавался сладкой дреме, потому что тогда только в соседнем карточном покое еще царило какое-то движение. Главный же зал со светлыми желтыми обоями и такой же желтой мебелью к вечеру преимущественно пустовал. Под одним причудливым балдахином в углу возле буфета дремала толстая хозяйка, под вторым балдахином в противоположном углу стояло пианино.