Однажды за Банахом пришла его жена Люция, официант пожаловался:
— Прошу уважаемую пани, они пачкают и пачкают по этим столешницам. И пусть бы себе пачкали, но они это делают химическими карандашами, и это совершенно невозможно стереть!
Пани Люция сжалилась, за два с половиной золотых купила в бумажной фабрике Эдварда Зымного толстую тетрадь и подарила ее профессорам. С тех пор в правую часть тетради вписывались задачи, а слева — решение. Так возникла славная «Шкоцкая книга».
7 июля 1935 г. Степан Банах сделал первую запись в «Шкоцкую книгу».
«Однажды еще перед полуднем мы сидели в «Шкоцкой», — вспоминал старый львовянин, — было людно, посетители сидели вокруг столиков из белого мрамора, на которых громоздились кипы стаканов и рюмок. Официанты с трудом протискивались между людьми, неся над головой наполненные подносы. Разговоры были оживленные, сыпались шутки, раздавался смех. Царил симпатичный бардак.
К нам приблизился хозяин заведения пан Бреттшнайдер и поздоровался с отцом, как с добрым знакомым.
— Я привел к пану моего сына, — сказал отец, — он учится в Политехнике, и я хочу, чтобы он познакомился с львовскими традициями.
— Что говорить, пан совершенно прав, — согласился хозяин. — Наша кофейня — это самая настоящая львовская традиция. Потому что мы — самое известное и часто посещаемое заведение во Львове. Когда в Стрые или Бороденке кто-то хвастается, что побывал во Львове, то его спрашивают: «А вы были в “Шкоцкой”?»
— Ха-ха-ха! Ей-богу! Пан это так красиво рассказывает! — какой-то человек из-за соседнего столика придвинулся к нам. — Это святая правда!
В глубине зала громоздилась некая особая компания, чисто мужская. Одетые в черное, в шапках, с палочками, повисшими на ручках кресел, живо жестикулируя, они решали свои вопросы. Ежеминутно вбегали посланцы и, прислонив кнут к стене, наклонялись над теми, что сидели, и шептали им на ухо. Каждый второй черкал карандашом по белому мрамору и записывал цифры, подчеркивал столбики и добавлял или умножал, сжигая при этом скрученные в пальцах сигареты, испускающие вонь махорки.
— Это торговцы скотом, — пояснил хозяин. — Сейчас торговый день. Во Львове раз в неделю проводится большая ярмарка скота, и сюда сьезжаются купцы отовсюду. Даже из Покутья и Гуцульщины. Часто это евреи и цыгане, но мы халатников (бедные евреи носили засаленные халаты) не пускаем в заведение. Древняя площадь, куда сгоняли скот, уже исчезла, ее застроили, но обычай остался, и купцы продолжают приходить сюда для своих сделок. А то, что они пишут на своих мраморных столиках, — это их счета. Вскоре они проверят свои кошельки, заплатят и попрощаются до следующей недели. А мы тогда перейдем к мытью столиков, потому что пополудни приходит сюда совсем другая публика: мир интеллектуальный, артисты, врачи, газетчики, адвокаты, и столики должны быть чистыми. Поэтому разрешаются только карандаши, а не дай бог чернила, потому что смыть их невозможно.
— А что они там пишут на столе? — поинтересовался я.
— О, это никакая не высшая математика — только поголовье скота, килограммы веса, цены в долларах…
— Как в долларах? — прервал я удивленно. — Почему не в золотых?
— Нет, нет, тут скот покупается в долларах.
— Действительно так и есть, — добавил папа. — Когда я покупаю скот в Черткове, то должен платить в долларах. Таков обычай. Наконец, не только скот, но и все важные операции производятся в долларах. Евреи не имеют доверия к золотому.
— Публика постоянно меняется, — рассказывал пан Брет-тшнайдер. — Но мрамор не знает покоя. Когда исчезают с него телята и коровы, появляются взамен некие странные символы, зигзаги и крючки. Порой так смотрю, смотрю, и ничего не могу понять. Лучше всего приказал бы этот столик выдраить, но где там — должен держать до следующего дня.
— Они еще не пришли это переписать, — сказал официант, услышав, о чем речь. — Может, это им показать, мы поставили столик в углу.
— О, прошу, — и вежливый хозяин отслонил перед нами столик, который был накрыт скатертью.
Я сразу увидел, что это не была торговая арифметика. Это были какие-то очень сложные операции — я увидел греческие символы, геометрические формулы…
— Это высшая математика, — воскликнул я. — Кто же это пишет?