– Предательство простить невозможно… – в ее взгляде, скользнувшем по тому месту, где чернело пятно – все, что осталось от мага, попавшего под горячую руку Губителя, мелькнула нескрываемая ненависть, – Однако, – Эрешкигаль вздохнула, вновь повернувшись к жрецу, сменяя ярость на сочувствие, – город тут ни при чем.
Он ни в чем передо мной не провинился.
– Ты ведь не оставишь его в Своей милости? – спросил Абра, с надеждой и мольбой глядя на Нее. Увидев, что богиня медленно качнула головой, он в отчаянии вскричал: – Но почему?! – ему было невыносимо больно думать о том, что город может лишиться своего божественного покровителя.
– Не жалей об этом, – вздохнув, проговорила та, – моя милость не многого стоит.
Что же до защиты, – богиня бросила быстрый взгляд куда-то назад, – можешь не беспокоиться: у города уже есть новый покровитель.
– Господин Шамаш! – жрец с радостью взглянул на бога солнца. О, как бы это было замечательно! Лучшего и представить себе нельзя!
– Нет, – она чуть заметно улыбнулась, – этого бродягу на месте не удержать.
– Но кто же тогда…
– Гулла, девочка, подойди сюда, – женщина подняв взгляд на застывшую поодаль горожанку, поманила ее рукой. Та, с явным сожалением выпустив ладонь Ларса из своих тонких холодных пальцев, приблизилась к великой богине.
– Мне больше нравится, когда меня зовут Нинти, – проговорила она, с некоторым укором посмотрев на Эрешкигаль: ей вовсе не хотелось, чтобы смертные узнали правду о ней прежде чем она сама будет готова произнести ее слова, однако, понимая, что теперь уже поздно что-либо менять, смирилась, может быть даже легче, чем сама того ждала.
– Богиня врачевания! – восторженный вздохом сорвалось с губ Евсея. Для него это был поистине великий день – увидеть стольких небожителей!
Та скользнула по караванщику быстрым взглядом, на миг задержалась на лице Шамаша; ее губы шелохнулись, рот приоткрылся, словно она уже была готова заговорить с ним, однако в самый последний момент почему-то передумала, и, вздохнув, склонилась над стариком.
– Извини, – тихо проговорила Нинтинугга, – но ты умираешь и всей моей силы не хватит, чтобы спасти тебя. Конечно, я могла бы воскресить…
– Нет, о нет, моя прекрасная госпожа, я и не думал просить Тебя об этом! – воскликнул Абра. – Мой путь определен и я рад, что это так, ибо после случившегося уже не мог бы оставаться на земле… Дыхание смерти на многое открыло мне глаза, разбудило разум, очистило душу… – жрец заметил внука, замершего позади господина Шамаша, виновато улыбнулся ему, словно прося прощение за то, что дед вынужден покинуть паренька… Ему было больно осознавать это. На лицо набежала тень… И тут он вспомнил: нет, Бур будет не один. У него есть друг – наделенный даром, да, еще он слышал о подружке – сестре Ларса… Лика, кажется, так ее зовут. Прежде старик отвергал даже мысль о возможности союза между своим единственным наследником и слепой девчонкой. Но теперь многое изменилось, и ему было радостно думать о том, что однажды это произойдет, ведь сестра Хранителя – завидная партия для любого.
"Мой мальчик не будет одинок, – мелькнуло у него в голове, зажигаясь искрами чистых сладостных слез в глазах, – у него будут друзья, семья, дети и внуки… И, если боги будут милостивы, может статься, когда-нибудь исполнится и моя самая заветная мечта: Бур станет жрецом…" – Прощай, – вздох облегчения сорвался с его губ. Арба улыбнулся: теперь он был счастлив. И, наконец, свободен.
– Пора, – Эрешкигаль пробежала тонкими холодными пальцами по лицу служителя, налагая на его черты печать смерти, коснулась губ, забирая вместе с последним вздохом душу старика, чтобы, спеленав ее, словно младенца, защищая от стихий мира, унести в прекрасные края тепла и вечного блаженства.
Еще миг, и богиня исчезла, словно легкая туманная дымка поутру.
Глава 13
– Вот и все, – прошептал Бур, не в силах отвести взгляда от того места, где еще мгновение назад госпожа Кигаль склонялась над своим жрецом.
Богиня ушла, унося собой вечную душу, оставив ворохом старых одежд лишь начавшее погружаться в вечный сон тело – пустое и холодное. Она выполнила свою часть работы. Об остальном должны были позаботиться другие.
Старик был хорошим учителем. Несмотря на все сопротивление Бура, деду удалось вложить в голову юноши те обряды, которые должен знать служитель. И в этот миг, лежавший посредине между двумя прощаниями – вечным и временным – перед глазами у горожанина, оживая, обретая не только образы, но и краски, звуки, – оживал длинный причудливый ритуал, который предстояло совершить, чтобы сон, охвативший упокоившуюся плоть, был светел и радостен, чтобы разум помнил о прошлом и, когда придет время будущего, смог сделать шаг ему навстречу.
Отрешившись от всего остального, сколь бы окружавшее его в этот миг ни было великим и удивительным, Бур думал только об этом обряде.
"Я должен сделать это для деда!" В жизни у него не нашлось для старика ни одного доброго слова – лишь обвинения да оскорбления.
"Пусть же речи благодарности прозвучат в этом сне, – он скользнул взглядом по бледному, еще более заостренному сном лицу. – Я люблю тебя, старик. Прости, что я понял это так поздно. Прости за то, что я был слеп и не замечал, что ты для меня значишь, как ты заботишься обо мне… Дед, я сделаю то единственное, чем перед лицом грядущего могу отблагодарить тебя за все, оставшееся в прошлом: я стану служителем, как ты того хотел. И, да будут боги мне свидетелями, я исполню обещание!" -Да будет так, – прошептал он, и лишь затем, отвернувшись от мертвого, вернулся к живым. – Ну, – вздох сорвался с его губ, – вот и все. Все беды позади… – ему было нужно произнести это вслух, чтобы самому до конца поверить. Но когда беспокойные ветра в его душе уже начали утихать, до него донесся полный грусти и боли голос Ларса: