– Шамаш, а если… если сделать так, чтобы она… чтобы мы оба забыли обо всем случившимся? – он с надеждой глядел на Того, чьи силы были безграничны, Кто был способен сотворить любое чудо, сколь невероятным бы оно ни казалось…
– Забытье не возвратит вас назад, ибо прежнего уже нет… Вы лишь потеряете себя – тех, кем вы стали.
– Ну и пусть! – он только об этом и мечтал – никогда не оказываться в этом жутком настоящем.
– Без настоящего нет и никогда уже не будет будущего.
– Подождите, подождите, – не выдержав, вмешался в их разговор Евсей. – Ри, вам и так было суждено очень многого лишиться. Неужели же вы откажитесь даже от того, что удалось сохранить? И ради чего…? Шамаш, – наконец решившись, он повернулся к богу солнца. – А что если провести их через обряд испытания? Сегодня, прямо сейчас? Это поможет им найти себя… Конечно, здесь – не лучшее для него место, – он оглядел подземелье. – Сперва нужно выбраться наверх…
– Им уже было дано испытание, – качнув головой, проговорила Нинти.
– И что же? – Евсей резко повернулся к богине. – Они прошли его? Если да, почему же тогда… – слова холодными льдинками застыли у него на губах, когда он встретился взглядом с печальными глазами небожительницы, в которых была жалость.
– Но это не может быть правдой! – побледнев, прошептал он. – Вы послали им слишком тяжелое испытание, через которое никто бы не смог пройти!
– Такова была их судьба.
– Это жестоко!
– В мироздании все жестоко. Выслушай, караванщик, прежде чем осуждать меня и ненавидеть. Не я определяют судьбу. Мне не дано ее даже изменить, лишь знать и мириться с неизбежностью. Ты и представить себе не можешь, как мне больно. И эта боль… Она мучает меня уже тысячи лет и останется навечно. Вам, смертным, не понять, что это такое – страдание, память, тоска, которым не будет конца.
Никогда, – она умолкла, качнула головой, глотая катившиеся слезы.
– Прости, госпожа, – опустив голову сказал Евсей. – Не гневайся. Я всего лишь маленький смертный.
– Ты человек, караванщик. Это куда больше, чем тебе кажется. Что же до меня… Я знаю свою вину, сужу и караю себя строже, чем кто бы то ни было, но ничего не могу изменить…
– Но как же им жить дальше! – Евсей оглянулся на подростков. Сати стояла, опустив голову, с безразличием глядя себе под ноги. Ри, внимательно прислушивавшийся к разговору, был бледен. На его лбу выступили капельки пота.
– Не думаю, что тебя это утешит, но, все же… Им не было суждено выжить. Они должны были умереть. Как и все в этом городе.
– Смерть – избавление…
– Не та, что ждала их. Я не хочу говорить об этом. Да и ни к чему, ведь этого не произошло. Просто поверь мне: все так.
– Но вот же они – живые, стоят перед тобой. Или это не жизнь?
– Шамаш изменил их судьбу.
– Значит, Шамаш может провести их через другое испытание, дать другую судьбу! – продолжал настаивать на своем Евсей с упрямством служителя, пытавшегося спасти умирающего, за чьей душой уже пришли посланцы госпожи Кигаль.
– Наверно… – в ее голосе зазвучала неуверенность, на лице отразилось сомнение и это оставляло смертным тень надежды. – Но прежний, составленный небожителями обряд тут не поможет, – поспешно добавила она, словно стремясь охладить пыл своего собеседника, чья душа вспыхнула так ярко, что, того и гляди, могла запалить полотно полумрака подземелья.
– Шамаш, – Евсей резко повернулся к богу солнца, который стоял, не вмешиваясь в их разговор, ни словом, ни даже взглядом не выражая своего отношения к сказанному, – проведи их через обряд! Прошу Тебя! – взращенная на отчаянии надежда придала ему такую смелость, что в этот миг он не боялся переступить черту дозволенного смертному при разговоре с богом, не думая о том, чем это может обернуться для его собственной души. Караванщик знал, что этот выход, который был с таким трудом обнаружен – единственный шанс для детей. И еще: он прекрасно понимал, что ни один смертный не выберет для себя лучшей судьбы, чем та, которую дарует властелин небес. "Они достойны этой чести, – глядя на Ри и Сати, думал Евсей. – После того, что им пришлось пережить…" Однако…
– Нет, – с явным сожалением качнул головой Шамаш. – Мне не ведом обряд этого мира, что же до того, который я знаю, то он лишь для магов.
– Господин, – тяжело опираясь на плечи поддерживавших его Бура и Лиса, к нему подошел Ларс, – у меня есть дар. Если так будет нужно для того, чтобы совершить обряд, позволь мне пойти с ними.
– Ты еще слишком слаб…! – воскликнула Нинти, вскинув на друга полный боли и отчаяния взгляд, выдававший весь тот ужас, что жил сейчас в сердце богини – страх потерять своего… Нет, не мага – возлюбленного. – Ты не можешь… – она чувствовала его решимость, понимала, что не в силах остановить его, иначе, как прибегнув для этого к своему могуществу, и, все же, что бы там ни было, не желала переступать черту, за которой было возможно лишь служение – пусть самозабвенное и чистое, но, все же, рабское, лишенное того чувства, о котором она так мечтала – взаимности. – Шамаш! – когда она резко повернулась к богу солнца, по ее лицу текли слезы, в глазах грела столь сильная боль, что, выплеснись она наружу, то могла бы растопить весь снег пустыни. – Не отнимай его у меня! Нам и так дано лишь мгновенье для счастья!
Колдун не успел ничего сказать, когда Ларс заговорив первым: – Пойми, я должен! – он глядел богине прямо в глаза, горя в пламени того же огня, что охватил и Нинти, но не чувствуя боли, не замечая ее в море совсем иных, не менее ярких и горячих чувств: – Я не могу бросить этих караванщиков один на один со своим страхом!